fbpx

ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ

Вступление

Маршал Советского Союза.

Продолжение. Маршал Советского Союза А.М. ВасилевскийХотя возложенные на меня летом 1944 года функции координировать действия ещё и 2-го Прибалтийского фронта прибавили мне забот, я мог теперь больше бывать на 1-м Прибалтийском фронте, так как согласовывал его действия с работой его правого соседа, с войсками 2-го Прибалтийского фронта. На первых порах выполнения новых задач основное внимание командующего 1-м Прибалтийский фронтом И. X. Баграмяна было приковано к двинской группировке противника. Под Двинском разгорелись кровопролитные бои. Взятие 4-й ударной армией 12 июля 1944 года Дриссы сразу же облегчило нам борьбу за Двинск. Сосредоточившийся там враг уже думал не о том, чтобы ударить с севера по флангу 1-го Прибалтийского фронта, а об обороне города. Но взять Двинск и выполнить поставленные перед фронтом задачи мы сумели бы только в том случае, если бы его войска не были обязаны наступать одновременно в западном, северо-западном и северном направлениях. Посоветовавшись с И. X. Баграмяном, я обратился в Ставку с просьбой освободить 1-й Прибалтийский фронт от нанесения главного удара левым крылом на Каунас и разрешить нам сосредоточить усилия на правом крыле, против Двинска, нацелив уже подходившие во фронт 51-ю и 2-ю гвардейскую армии в центр, на Паневежис и Шяуляй. Я выразил уверенность, что, развивая в дальнейшем этот удар на Ригу, можно быстрее и с меньшим риском расколоть здесь немецкую оборону, выйти к Балтийскому побережью, перерезать коммуникации из Прибалтики в Восточную Пруссию и отсечь группу армий «Север» от Германии. Кроме того, это неизбежно должно было сказаться на сопротивлении немецких 16-й и 18-й армий в целом, и тогда 2-му и 3-му Прибалтийским фронтам легче будет наступать из Псковской области в направлении Рижского залива. Разговор состоялся в ночь на 12 июля перед тем, как я собирался перелететь на 2-й Прибалтийский фронт. Выслушав меня, Верховный Главнокомандующий согласился с нашими предложениями, спросил, сколько нужно времени фронту для подготовки удара, и потребовал ни в коем случае не прекращать наступления наличными силами. Удар со вводом новых сил договорились организовать не позднее 20 июля. Условились также, что левофланговая во фронте 39-я армия, нацеленная на Каунас, вернётся в состав 3-го Белорусского фронта. В связи с этим разграничительная линия между фронтами от Пабраде пройдёт через Кедайняй в долину Шушве и к Жмудской возвышенности. Тем самым Южная Литва (Вильнюс, Каунас, Принеманье) поступала «в распоряжение» Черняховского как опорная территория для действий против Восточной Пруссии. 1-й Прибалтийский фронт окончательно поворачивался на северо-запад, к Курляндии, и на север к Риге.

Текст статьи

🔥 БОРЬБА ЗА ПРИБАЛТИКУ
«Начать не позднее 20 июля». — Новые задачи. — Необходимые коррективы. — Итоги летней операции. — Ставка — фронтам. — Курземская ловушка.

Освобождение ПрибалтикиВ том же донесении Верховному я предложил передать от Черняховского Баграмяну 5-ю гвардейскую танковую армию и 3-й гвардейский механизированный корпус. Ответ был получен через два дня. Сталин сказал, что 1-й Прибалтийский фронт усилен двумя хорошо пополненными и вооружёнными 2-й гвардейской и 51-й армиями и 3-м гвардейским механизированным корпусом, в который по моей просьбе срочно направляются танки. Если учесть, добавил он, что в наступление перейдут 2-й, а затем и 3-й Прибалтийские фронты, то у войск фронта Баграмяна есть все условия для успешного выполнения поставленных ему, хотя и сложных, задач. Поэтому танковую армию Верховный предлагал оставить у Черняховского. Таким образом моя попытка доказать всю выгодность перехвата коммуникаций группы армий «Север» на шяуляйско-рижском или шяуляйско-лиепайском направлениях 1-м Прибалтийским фронтом, усиленным 5-й гвардейской танковой армией, ни к чему не привела.
И. В. Сталин сказал в заключение, что при необходимости это можно будет сделать и позднее, а пока требуется выполнить поставленные задачи имеющимися силами. В соответствии с прежде принятым решением Баграмян передавал Черняховскому левофланговую 39-ю армию. В свою очередь 3-й Белорусский обязан был передать во 2-й Белорусский фронт свой левофланговый 3-й гвардейский кавалерийский корпус. Предусматривалось, что Черняховский будет наступать на Восточную Пруссию только с востока, а с юга пойдут войска Захарова.
Перелетев в войска 2-го Прибалтийского фронта, я два дня знакомился с положением на месте. Они сражались на промежуточном оборонительном рубеже противника, прикрывавшем Опочку, Себеж и Освею. Прорывая хорошо подготовленную в инженерном отношении оборону врага, 10-я гвардейская армия генерал-лейтенанта М. И. Казакова и 3-я ударная армия генерал-лейтенанта В. А. Юшкевича, сосредоточив свои основные силы на внутренних флангах, развивали наступление на Резекне. 22-я армия генерал-лейтенанта Г. П. Короткова от Освейского озера продвигалась к озеру Рушоны, чтобы вместе со своими левыми соседями — 4-й ударной и 6-й гвардейской армиями овладеть городом-крепостью (как его называли фашисты) Двинском. Пока я находился у Еременко, армии Казакова и Юшкевича успели выйти на реку Великую к северу и югу от Опочки, форсировали её и перерезали шоссейную дорогу на Себеж. Тем не менее в ночь на 14 июля Верховный упрекнул меня за медленные темпы наступления войск 2-го Прибалтийского фронта. Передав А. И. Еременко этот упрек и обсудив с ним меры, направленные на выполнение указаний Верховного, я возвратился на 1-й Прибалтийский фронт, чтобы помочь Баграмяну осуществить перегруппировку войск и с 20 июля перейти в наступление. В частности, отдал 90 танков из числа направленных в моё распоряжение на пополнение 3-го гвардейского механизированного корпуса, который должен был нанести удар на Паневежис.

Однако фронтовая обстановка вынудила меня основное внимание направить на 3-й Белорусский фронт, осуществлявший тогда Вильнюсскую операцию. Столица Советской Литвы Вильнюс являлась крупным укреплённым узлом немцев на подступах к Восточной Пруссии. Сюда, к железной дороге Вильнюс — Лида, отошла 3-я танковая армия генерал-полковника Рейнгардта, потрёпанная под Витебском, а затем пополненная войсками, переброшенными с других участков фронта. 7 июля 5-я армия 3-го Белорусского фронта обошла Вильнюс с севера, через Шегалу пробилась к реке Вилии, перерезала у Евье (Вевис) железную дорогу на Каунас и, отразив танковые контратаки противника, продолжила свой рывок к устью реки Швентойи. 5-я гвардейская танковая армия сковала вильнюсскую фашистскую группировку с фронта. 11-я гвардейская армия обошла Вильнюс с юга, прорвалась к Лентварису и Тракай и у Вилии соединилась с 5-й армией. 15-тысячная группировка врага оказалась в окружении. Наши войска немедля рванулись к Каунасу и Сувалкам. Все попытки гитлеровцев деблокировать окружённых успеха не имели. Тем временем 31-я армия взяла Лиду.
13 июля 1944 года старый Вильнюс встретил советские войска. Передовые соединения ушли на 90 км западнее, приближались к Неману. Армия Галицкого вела бои за Алитус, армия Глаголева долиной реки Меркис пробилась к Друскининкай, кавалерийский корпус Осликовского прощупывал позиции врага на окраине Гродно. Две 5-е армии — общевойсковая и гвардейская танковая — совместными усилиями ликвидировали запоздалую попытку фашистов спасти от капитуляции вильнюсский гарнизон. После этого войска 5-й армии Крылова устремились к Кошейдарам (Кайшядорис), а 5-ю гвардейскую танковую армию Ротмистрова я решил пополнить 100 танками Т-34, надеясь использовать её в действиях войск 1-го Прибалтийского фронта.
До конца июля войска 3-го Белорусского фронта вели бои за упрочение плацдармов на западном берегу Немана. Их поддерживала с воздуха авиация 1-й воздушной армии. Отлично проявил себя здесь 1-й отдельный истребительный авиаполк «Нормандия» под командованием майора Луи Дельфино, сформированный из французских патриотов и получивший наименование Неманский.
Последняя декада июля ознаменовалась рядом крупных успехов Красной Армии. Войска 1-го Украинского фронта разгромили фашистскую группировку под Бродами, освободили Львов, Перемышль, Станислав, форсировали Вислу и захватили Сандомирский плацдарм. Армии 1-го Белорусского фронта форсировали Западный Буг, освободили Брест, Хелм и Люблин, затем вышли к Варшаве, форсировали Вислу и захватили магнушевский и пулавский плацдармы. Войска 2-го Белорусского фронта освободили Белосток.
3-й Белорусский фронт подступил к Каунасу. Войска 1-го Прибалтийского фронта овладели Паневежисом, Шяуляем, Митавой (Елгавой) и, совместно со 2-м Прибалтийским фронтом — Двинском. (Даугавпилсом). 3-й гвардейский мехкорпус сумел даже, хотя и ненадолго, прорваться долиной Лиелупе к Рижскому заливу. Войска 2-го Прибалтийского взяли Резекне и подступили к Лубанской низменности. Здесь отличился 130-й латышский стрелковый корпус генерал-майора Д. К. Бранткална. Армии 3-го Прибалтийского фронта овладели Островом, Псковом и приступили к освобождению южной Эстонии; войска Ленинградского фронта взяли Нарву. В условиях широчайшего наступления перед фронтами вставали новые задачи. После неоднократных бесед с представителями Ставки и командующими фронтами Верховное Главнокомандование издало фронтам частные директивы. Заложенная в них идея заключалась в том, чтобы ещё до осени создать предпосылки окончательного освобождения Прибалтики и удара по Восточной Пруссии, упрочить положение в Польше и подготовиться к освобождению Закарпатской Украины. С этой целью 27 июля 1944 года, то есть в разгар нашего продвижения, были даны следующие указания. Прибалтийские фронты обязывались нанести решающие удары по немецкой группе армий «Север». Армии Ленинградского фронта должны были наступать через северную Эстонию, громя фашистскую опергруппу «Нарва», на Таллин, Тарту и Пярну; армии 3-го Прибалтийского фронта — через южную Эстонию и северную Латвию на Валгу и Валмиеру; армии 2-го Прибалтийского., фронта — через Видземскую возвышенность на Ригу с востока; армии 1-го Прибалтийского фронта — от Шяуляя на Ригу с юга и левым крылом на Мемель (Клайпеду). Белорусские и 1-й Украинский фронты должны были идти на Восточную Пруссию и продолжать освобождать Польшу. При этом имелось в виду, что армии 3-го Белорусского фронта, взяв Каунас, выйдут к рубежу Расейняй — Сувалки и там надёжно закрепятся для подготовки к вступлению на территорию Восточной Пруссии с востока, а армии 2-го Белорусского, нанеся основной удар на Ломжу, Остроленку, левым крылом продолжат наступление по Великопольской низменности на Млаву, главными же силами прочно закрепятся, чтобы затем ударить по Восточной Пруссии с юга, через Мазурское поозерье. Армиям 1-го Белорусского фронта предписывалось, подойдя к Варшаве и форсировав Вислу, нанести удар в северо-западном направлении, парализовать вражескую оборону по Нареву и Висле и планировать наступление на Торн (Торунь) и Лодзь. Армии 2-го Украинского фронта после форсирования Вислы должны были овладеть Долиной, Дрогобычем и Саноком и, захватив перевалы в Восточных Карпатах, удерживать их, чтобы через Закарпатье выйти в Венгрию, предусматривая наступление на Ченстохов и Краков.
В связи с тем, что к наступлению подключались новые фронты, 29 июля директивой Ставки Г. К. Жукову было поручено не только координировать действия, но и руководить операциями 2-го, 1-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов; я должен был не только координировать действия, но и руководить операциями, проводимыми 2-м и 1-м Прибалтийскими и 3-м Белорусским фронтами. Это была новая форма управления фронтами со стороны Ставки. Она осуществлялась ряд месяцев, и использование её говорило о гибкости Верховного Главнокомандования. Мне этот опыт весьма пригодился, когда я был назначен Главнокомандующим советскими войсками на Дальнем Востоке.
В то же время появились и другие директивы Ставки, направленные на совершенствование форм управления фронтами. 30 июля в Восточных Карпатах был образован 4-й Украинский фронт, ликвидированный после освобождения Крыма. В его задачу входило овладение Ужгородом, Мукачево и выход на стык Венгрии и Словакии. Командующим фронтом был назначен генерал-полковник И. Е. Петров. Теперь войска 1-го Украинского фронта могли все внимание уделить освобождению Польши, направляясь затем на Моравию или Силезию. 2 августа 2-й и 3-й Украинские фронты получили указания ускорить подготовку Ясско-Кишинёвской операции. Таким образом, Красная Армия готовилась к наступлению от Балтики до Черного моря на всех направлениях и почти одновременно. Такого история второй мировой войны ещё не знала.
Как же сложилась обстановка на руководимых мною фронтах? К концу июля 1944 года передний край проходил (с севера на юг) в Латвии от озера Лубана к Екабпилсу на Западной Двине (Даугаве); оттуда поворачивал на запад к реке Мемеле; затем резко изгибался к северо-западу и, охватывая Митаву (Елгаву), выходил к Рижскому заливу возле Кемери; там, не достигнув Тукумса, сворачивал на юг и через Латвию и Северную Литву шел мимо Добеле, Жагаре, Шяуляя к реке Шешувис; оттуда на восток к реке Невежис; далее вёл на юго-запад через Неман к железной дороге из Каунаса в Вирбалис, спускался на юг восточнее Сувалок и достигал реки Бебжа западнее Гродно. Такая извилистая линия фронта сама по себе таила возможности для взаимного нанесения фланговых ударов. Наиболее сложное положение создалось в том месте, где наши механизированные соединения прорвались к Рижскому заливу. Группа армий «Север» утратила сухопутные коммуникации, связывавшие её с Германией. Северо-восточнее района прорыва оказались немецкие опергруппа «Нарва», 18-я и частично 16-я армии; западнее — другая часть 16-й армии, южнее — 3-я танковая и прочие армии группы «Центр». Между этими двумя группами армий находились теперь войска 1-го Прибалтийского фронта.
Гитлеровское командование начало лихорадочно подтягивать соединения к левому фасу войск 1-го Прибалтийского фронта, причём особенно к Тукумсу, Добеле и Шяуляю. 2 августа вечером я доложил Верховному Главнокомандующему, что для дальнейшего выполнения поставленных задач 1-й Прибалтийский фронт нуждается в дополнительном и срочном усилении, и вновь напомнил о 5-й гвардейской танковой армии. Кроме того, я просил перебросить сюда хотя бы один корпус из 4-й ударной армии 2-го Прибалтийского фронта, компенсировав последнюю двумя стрелковыми корпусами из резерва Ставки. И. В. Сталин обещал выполнить эти просьбы, и на следующий день А. И. Антонов сообщил, что соответствующее решение принято. При этом танковую армию предусматривалось вывести к Расейняй и ударом на северо-запад, к Кельме, разбить немецкую группировку, сосредоточенную западнее Шяуляя. Ещё через два дня Ставка разрешила вернуть на 1-й Прибалтийский фронт со 2-го Прибалтийского 4-ю ударную армию в составе двух корпусов. Третий корпус был направлен на усиление 22-й армии 2-го Прибалтийского фронта.
Армии 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов наступали на Ригу по сходящимся направлениям. Первый начал на своём правом крыле Тартускую операцию, продвигаясь левым крылом вдоль эстонско-латвийской республиканской границы. Второй 13 августа занял Мадону; до Риги по прямой ему осталось менее 150 км. В тот же день я направил в Ставку доклад, согласованный с военным советом 1-го Прибалтийского фронта, в котором обобщил данные нашей разведки, итоги последних боев и сообщил о создании врагом оборонительного рубежа по реке Мемеле. Нам было известно, что там развёрнуто до 7 пехотных немецких дивизий, а в лесах южнее Риги сосредоточивается группировка войск для наступления с севера на Митаву (Елгаву). В то же время западнее Шяуляя было зафиксировано другое скопление противника. Не исключено, что враг попытается рассечь с двух сторон клин, вбитый нами в сторону Рижского залива. Чтобы помешать этому, мы предложили усилить 4-ю ударную армию, которая должна наступать от Крустпилса вдоль Даугавы на Ригу, а также 6-ю гвардейскую армию, направив её наперерез вражеской группировке; 43-ю армию мы предложили развернуть правее 51-й армии, организовав прочную оборону по реке Мемеле; уплотнить боевые порядки 51-й армии в районе Митавы, создав там недоступную для танков и пехоты оборону по реке Лиелупе и превратив этот район в мощный укреплённый узел; 3-й гвардейский механизированный корпус мы намеревались держать наготове для нанесения контрударов в направлении всех трех железных дорог, идущих из Митавы в Лиепайскую область; силами 2-й гвардейской армии и 1-го танкового корпуса прикрывать Шяуляй, превратив его в сильный укреплённый район. Все наши предложения Верховный утвердил.
16 августа противник нанёс по нашим войскам удар 6 танковыми, 1 моторизованной дивизиями и 2 танковыми бригадами из Курляндии и из Жмуди. Последний удар, под Шяуляем, мы отразили, под Тукумсом врагу удалось оттеснить войска 1-го Прибалтийского фронта от Рижского залива и восстановить сухопутную связь с группой армий «Север». Там образовался шедший через Ригу вражеский коридор шириною до 50 км. Возник почти 1000-километровый оборонительный рубеж фашистов, протянувшийся от Нарвского залива к Чудскому озеру, от Тарту к озеру Выртс-ярве, оттуда на юг до реки Гауя, по её верхнему течению через Видземскую возвышенность мимо Плявиняса к реке Мемеле, далее следовал изгиб на северо-запад к Митаве и Добеле, откуда линия фронта спускалась на юг через Жмудь к восточнопрусской границе. Вот максимум того, чего добился здесь противник во второй половине августа.
В начале осени 1944 года мы могли подытожить наши летние достижения. Фашистскую коалицию постигли новые серьёзные неудачи. В результате поражения финских войск на Карельском перешейке и в Южной Карелии Финляндия 5 сентября вышла из войны. Поражение румынских войск и вспыхнувшее затем в Румынии восстание заставили румынских правителей заявить 23 августа о выходе из войны и через два дня объявить войну Германии. 8 сентября вышла из войны Болгария, в тот же день объявившая войну Германии. В центре советско-германского фронта наши войска стояли перед Восточной Пруссией, на Висле и в Карпатах. Вооружённые силы Германии несли невосполнимые потери.
Летняя кампания 1944 года явилась ярким примером суммы стратегических операций, сильнейшей из которых была Белорусская.
Победа в Белоруссии была победой не одной Красной Армии, а всего советского народа. Снабдив Красную Армию первоклассной боевой техникой, боеприпасами, снаряжением, горючим, продовольствием, труженики советского тыла тем самым обеспечили исторический успех и самой операции. Вдохновителем же и организатором этой победы была, как и прежде, Коммунистическая партия. Политико-воспитательное значение партийной агитации и пропаганды, нацеленность коммунистических лозунгов и призывов, авангардная роль коммунистов в бою — все это пронизывало фронтовую жизнь, воинские будни. Ни на один день не терялась также связь фронтов со Ставкой. Она тщательно вникала в ход событий и, если в том была необходимость, тотчас реагировала на принципиальные изменения в обстановке, а промахи фронтового руководства, своих представителей немедленно фиксировала и исправляла. Чтобы не быть голословным, приведу несколько документов, относящихся ко второй половине 1944 года.
6 июля Ставка направила командующим 1-го Прибалтийского и Белорусских фронтов (в копии — Жукову, мне и командующим остальных фронтов) директивное письмо, содержащее анализ недостатков в управлении войсками.
Прежде всего отмечалось, что вследствие нарушения порядка передислокации штабов и командных пунктов, заключающегося в том, что они не организуют предварительно связи с подчинёнными и высшими штабами на новом месте, теряется управление войсками, штабы в течение длительного времени не знают обстановки.
Отсутствие организованного руководства и комендантской службы при прохождении войсками дефиле и переправ, говорилось далее, приводит к перемешиванию частей, скоплению войск и к потере времени.
Как крупный недостаток отмечалось отвлечение главных сил для решения второстепенных задач, что приводит к замедлению темпа наступления. В ряде случаев наблюдается беспечность со стороны командиров соединений и штабов, которые, продвигаясь вперёд, не заботятся о разведке и охранении.
Ставка Верховного Главнокомандования приказывала командующим войсками фронтов и армий принять решительные меры к устранению отмеченных ошибок и о принятых мерах донести в Генштаб. 10 июля в письме Ставки командующему 2-м Прибалтийским фронтом говорилось о недочётах в его боевом приказе от 6 июля 1944 года: «а) 22-я армия вместо свёртывания обороны к своему левому флангу и взаимодействия с 4-й ударной армией наносит изолированный удар на Освея. б) Артиллерийские дивизии не используются на одном участке прорыва, как это Вам было указано Ставкой, в) Задачи, поставленные войскам на первый день операции, не реальны, пехота должна в первый же день пройти от 50 до 80 км, что невыполнимо». Затем следовали заново сформулированные задачи по 22-й армии: нанести удар в общем направлении на Клястицы, Кохановичи, разрушить оборону противника в районе озера Нещердо и содействовать продвижению 4-й ударной армии. Обе артиллерийские дивизии должны были использоваться на участке прорыва 10-й гвардейской и 3-й ударной армий. Всем войскам ставились выполнимые задачи.
В тот же день Ставка направила письмо командующему 1-м Украинским фронтом, в котором также уточнялись некоторые пункты:
«1. Танковые армии и конно-механизированные группы использовать не для прорыва, а для развития успеха после прорыва. Танковые армии, в случав успешного прорыва, ввести через день после начала операции, а конно-механизированные группы через два дня после начала операции, вслед за танковыми армиями. 2. На первый день операции поставить пехоте посильные задачи, так как поставленные Вами задачи, безусловно, завышены».
Изучив решение руководства 1-го Украинского фронта в связи с форсированием реки Сан и продвижением к Висле и в западных областях Украины, Ставка 24 июля 1944 года дала следующее указание:
«Ставка Верховного Главнокомандования считает Ваш план использования танковых армий и кав. корпусов преждевременным и опасным в данный момент, поскольку такая операция не может быть сейчас материально обеспечена и приведёт только к ослаблению и распылению наших ударных группировок. Исходя из этого, Ставка Верховного Главнокомандования приказывает в первую очередь разгромить львовскую группировку противника и не допустить её отхода за р. Сан или на Самбор».
Далее шли конкретные рекомендации по использованию 1-й и 3-й гвардейских и 4-й танковых армий, 3-й гвардейской и 60-й общевойсковых армий, 1-го и 6-го гвардейских кавалерийских корпусов.
Хочется привести ещё несколько документов, убедительно показывающих активное вмешательство Ставки в распоряжения командующих фронтов.
10 сентября командующий Ленинградским фронтом получил следующее указание:
«Ставка считает неосновательным Вага доклад как о резком ухудшении обстановки в районе Тарту, так и о нарушении в связи с этим плана предстоящей операции. Противник имеет на всем фронте в 70 км от Чудского озера до озера Выртс-ярве всего 2 пехотные дивизии, 8-9 отдельных потрёпанных полков и боевых групп и 50–60 танков... Силы Ленинградского фронта в районе Тарту, не считая 3 слабых дивизий, указанных Вами, составляют 11 стрелковых дивизий, и, кроме того, Вы можете использовать на этом направлении ещё 3 дивизии, перебрасываемые с Карельского перешейка... Ставка приказывает: 1. Прекратить ненужную переписку и заняться подготовкой войск в предстоящей операции». Далее давались советы о порядке действий.
В каждой директиве фронтам Ставка точно фиксировала положение дел, обосновывая своё согласие или несогласие с решением командования.
«Перегруппировка и действия войск фронта ведутся крайне медленно; ни на одном из направлений не созданы ударные группы для разгрома немецких войск, уже начавших на некоторых участках отход, — говорилось в директивном письме командующему Карельским фронтом от 10 сентября 1944 года. — На кандалакшском и кестеньгском направлениях наши войска втягиваются во фронтальные бои с частями прикрытия противника и позволяют ему планомерно отходить, вместо того чтобы отрезать пути отхода и разбить его... Прошу 10 сентября донести конкретный план действий войск, правого крыла фронта с указанием группировок, порядка действий, рубежей и сроков их достижения по каждому направлению в отдельности».
Контролируя действия 4-го Украинского фронта, развернувшегося в Карпатах, Ставка писала его командующему 17 сентября:
«1. Направление наступления главной группировки фронта Вами значительно отклоняется к востоку, в результате чего теряется взаимодействие с 38-й армией 1-го Украинского фронта. Основным направлением наступления иметь Команьча, Гуменне, Михальовце. 2. Взаимодействие с 38-й армией 1-го Украинского фронта осуществлять постоянно, а не относить его на период после преодоления главного хребта. Возможности для такого взаимодействия имеются и отказываться от него неправильно».
11 ноября, рассматривая положение в Закарпатье и Словакии, Генеральный штаб писал командующему 4-м Украинским фронтом (в копии — представителю Ставки С. К. Тимошенко):
«В связи с тем, что Вами выведено в резерв армий и фронта уже более половины всех имеющихся у Вас стрелковых дивизий, становится непонятным, как Вами мыслится проведение утверждённой Ставкой операции. Даше до вывода этих дивизий из первой боевой линии поставленная Вами задача выполнена не была. Прошу срочно сообщить, как Вы рассчитываете выполнить задачу при существующем положении. А через 3 дня в тот же адрес шла новая директива: «Количество дивизий, используемых Вами для наступления, недостаточно для решения задачи выхода на рубеж Медзилабарце — Гуменне — Михальовце. Ставка... расценивает вывод Вами почти половины дивизий в резерв фронта и армий как стремление считаться только с интересами своего фронта, не заботясь о положении соседа и общих интересах». После изложения этих фактов в директиве перечислялись меры, которые надлежало принять командованию для исправления положения».
Такой стиль руководства фронтами был характерен и для Генштаба. Так, подводя итоги, доложив их в Ставку и получив ответы на свои выводы, Генеральный штаб направил 30 ноября командующим Белорусскими и 1-м Украинским фронтами (копии — командующим бронетанковыми и механизированными войсками, военно-воздушными силами, кавалерией Красной Армии) следующее письмо:
«В летних операциях 1944 года отмечены следующие основные недочёты в организации взаимодействия подвижных войск (танковых, механизированных и кавалерийских соединений) с авиацией при действиях их в оперативной глубине: 1. Несогласованность во времени ударов по противнику подвижных войск и авиации. 2. Запаздывание вылетов авиации по вызову командиров подвижных соединений. 3. Недостаточное прикрытие недвижных соединений с воздуха (на месте и в движении) средствами авиации.
В целях устранения недочётов в организации взаимодействия подвижных войск с авиацией Верховный Главнокомандующий приказал: 1. Проработать вопросы взаимодействия подвижных соединений с авиацией по опыту операций, проведённых войсками фронта. 2. Под руководством начальника штаба фронта провести командно-штабное учение командиров и штабов подвижных и авиационных соединений по отработке практических вопросов взаимодействия между ними. 3. О времени проведения учений и об итогах их донести в Генштаб».
Ставка особенно обстоятельно излагала свои доводы, когда ее. предложения не совпадали с решениями командующих фронтами. Вот один из примеров.
Руководство 2-го Украинского фронта в связи с перевооружением истребительно-противотанковых артбригад высказалось за то, чтобы рассредоточить батареи 100-мм пушек по полкам. 29 декабря 1944 года Ставка в письме командующему фронтом (копия — Главному маршалу артиллерии Н. Н. Воронову) отмечала:
«Считаем неправильным Ваше предложение о том, чтобы не иметь полковой организации 100-мм пушек внутри противотанковой артиллерийской бригады, а иметь лишь отдельные батареи этих пушек, разбросанные по полкам бригады. Во-первых, Ваше предложение учитывает лишь условия ведения оборонительного боя при отсутствии у противника большого количества тяжёлых танков и самоходок, что бывает довольно редко; но оно совершенно не учитывает танковых контратак противника при наступлении, наших войск и танковых атак противника при его наступлении, когда нам выгоднее массированное использование 100-мм пушек, собранных в кулак в виде полка.
Во-вторых, в организационном отношении, в интересах учёбы и материального обеспечения также выгоднее 100-мм пушки иметь в одном полку бригады, а не распылять их побатарейно во все полки бригады. В-третьих, в случае необходимости, батареи 100-мм пушек могут временно выделяться на усиление других полков бригады с тем, однако, чтобы у них был готовый хозяин в виде командира полка и его штаба, способного, в случае необходимости, вновь собрать батареи в полк и массированно использовать их. В силу этого Ставка отклоняет Ваше предложение».
Я мог бы привести здесь много других таких же документов, свидетельствующих о роли Ставки и Верховного Главнокомандующего в руководстве фронтами. Все это также говорит о том, что Верховный Главнокомандующий как организатор и руководитель действий наших войск был на высоте.
Я несколько забежал вперёд, цитируя документы осени 1944 года. Вернусь к событиям, происходившим тогда в Прибалтике.
Прибалтийская стратегическая операция включала в себя четыре фронтовые. Рижскую (с 14 по 27 сентября), Таллинскую (с 17 по 26 сентября), Моонзундскую (с 30 сентября по 24 ноября) и Мемельскую (с 5 по 22 октября). 29 августа меня освободили от руководства операциями 3-го Белорусского фронта и поручили мне псе три Прибалтийских фронта. Но с 30 сентября мне снова было поручено руководство 3-м Белорусским и 1-м Прибалтийским фронтами, а руководство 2-м и 3-м Прибалтийскими возложили на командующего Ленинградским фронтом Л. А. Говорова. 16 октября мне добавили 2-й Прибалтийский, вобравший в себя войска из расформированного 3-го. За Говоровым был оставлен только Ленинградский фронт. 8 ноября, чтобы я мог сосредоточить все внимание на Прибалтике, командующий 3-м Белорусским фронтом был непосредственно подчинён Ставке. А зимой 1944/45 года Прибалтийские фронты снова были отданы Говорову, и т. д. Практически же до самого нового года я почти не покидал Прибалтику, всецело занятый её делами. Отлучался только для участия в разработке новых стратегических операций.
Осенью наши войска в Прибалтике, перегруппировываясь и пополняясь, готовились к разгрому немецкой группы армий «Север». 26, 29 августа и 2 сентября Ставка направила фронтам директивы. Карельскому, Ленинградскому, всем Белорусским, 1-му и 4-му Украинским предписывалось перейти к жёсткой обороне. На севере и в центре мы, перед очередным рывком вперёд, решили переждать. Наступательные задачи ставились Прибалтийским, 2-му и 3-му Украинским фронтам. Войска 3-го Украинского фронта через Плоешти и Бухарест выходили к Дунаю, а правым крылом через Трансильванию к Восточным Карпатам. Войска 4-го Украинского должны были развить наступление в Словакию. Спустя несколько дней войска 2-го и 4-го Украинских фронтов получили частные задачи продвинуться через Команьчу и Прешов, соединиться со словацкими повстанцами и помочь антифашистскому восстанию в Баньской Бистрице.
Боевые действия в Прибалтике почти не затихали. Ленинградский фронт пока не мог сломить лобовым ударом фашистскую оборону на реке Нарве. Поэтому Говоров, получив для усиления 2 стрелковых корпуса и укреплённый район из 3-го Прибалтийского, должен был перебросить 1 армию через чудско-псковскую озерную горловину и от Тарту ударить на север, в ракверском направлении, чтобы угрожать с тыла нарвской группировке врага.
2-й Прибалтийский, во взаимодействии с 3-м и 1-м, наносил главный удар на Ригу, а правым крылом — на Дзербене, навстречу
3-му Прибалтийскому фронту. Таким образом, войска 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов должны были рассечь группу армий «Север». Им удалось сделать это частично. Основную массу своих сил немцы, откатываясь под ударами Ленинградского и двух северных Прибалтийских фронтов, увели в район Риги и на Курземский полуостров.
1-й Прибалтийский фронт, которому я по-прежнему уделял главное внимание, получил задание в течение двух недель измотать в оборонительных боях фашистскую танковую группировку, не позволить ей прорваться у Митавы и Шяуляя и помешать врагу расширить прибрежный коридор из Курляндии в Лифляндию. Правое крыло войск 1-го Прибалтийского фронта должно было, взаимодействуя с армиями двух остальных фронтов, разгромить группировку противника севернее Западной Двины и помешать её отходу в Лиепайскую область. Для каждой армии были предусмотрены оперативные направления и сформирован танково-механизированный кулак — «рижский экспресс».
Общее наступление должно было начаться 14 сентября. Четырём нашим фронтам противостояли на участке от Немана до эстонского побережья свыше 700 тыс. вражеских солдат и офицеров (56 дивизий и 3 бригады), 7 тыс. орудий и миномётов, 1216 танков и штурмовых орудий, 400 боевых самолётов. С нашей стороны действовали 900 тыс. человек, до 17 500 орудий и миномётов, более 3 тыс. танков и САУ, свыше 2600 самолётов (вместе с Авиацией дальнего действия и морской — около 3500 самолётов). С моря операцию поддерживал и участвовал в ней Краснознаменный Балтийский флот.
Перед началом боевых действий я побывал в войсках, убедился в их готовности и отличном настроении.
В середине сентября забушевала с нарастающей силой стальная метель. 18-го я докладывал в Ставку:
«На фронте 6-й гвардейской армии Чистякова к юго-западу от Добеле противник с утра 17.IХ повёл наступление в восточном направлении силами 5-й, 4-й танковых дивизий и моторизованной дивизии «Великая Германия». Всего в бою принимало участие около 200 танков и самоходных орудий. До подхода к району действий с нашей стороны необходимых танковых и противотанковых средств противнику удалось вклиниться в нашу оборону от 4 до 5 км. Дальнейшее продвижение противника приостановлено. [444] За день боя подбито и сожжено до 60 танков и самоходных орудий противника... С 10.00 18.IХ противник возобновил наступление. До 13.00 все его атаки отбиты».
Мы бросили навстречу врагу 1-й и 19-й танковые корпуса генерал-лейтенантов танковых войск В. В. Будкова и И. Д. Васильева и на всякий случай приготовили ещё 5-ю гвардейскую танковую армию. её прежний командующий П. А. Ротмистров был назначен заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной Армии, и теперь армию вёл в бой генерал-лейтенант танковых войск В. Т. Вольский, мой давний знакомые по Сталинградской битве. Прибалтика явилась новой ступенью его военной карьеры, и в октябре того же года он получил звание генерал-полковника танковых войск.
Отражая яростный штурм врага, мы на 2 дня задержали удар 51-й армии Я. Г. Крейзера на Тукумс. Тем временем войска 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов очищали от фашистов Рижскую область. Но продвигались они очень медленно. Мы решили дать им в помощь для действия вдоль Рижского шоссе 61-ю армию генерал-полковника П. А. Белова. Войска 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов приближались к Сигулде — вражескому оборонительному рубежу в 70 км от Риги. Между тем на участке немецкой 3-й танковой армии в Клайпедской области, как установила разведка, находилось не более 8 фашистских дивизий. Остальные были направлены под Митаву, на выручку группы армий «Север», в состав которой 3-я танковая армия вошла незадолго до этого.
Получив соответствующее донесение, Ставка приняла решение перенести главный удар на мемельское направление. 24 сентября мы немедленно начали перегруппировку войск, в результате которой резко усиливалось левое крыло 1-го Прибалтийского фронта.
Под Шяуляй были собраны крепкие танковые и общевойсковые силы для удара на Палангу, Мемель (Клайпеду) и устье Немана. Вместе с военным советом 1-го Прибалтийского фронта мы разработали план этой операции: она должна была осуществляться на глубине в 130 км с прорывом 6 оборонительных рубежей противника. Войска фронта выходили к Восточной Пруссии с севера.
30 октября Ставка, опираясь на наш план, приказала командующим 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов готовить наступательную операцию по овладению северной частью Восточной Пруссии. 5 октября началась Мемельская операция. Таким образом, мы опередили врага, который намечал в середине октября организовать контрнаступление под Ригой.
Через 5 дней, ломая отчаянное сопротивление гитлеровцев, общевойсковые и танковые объединения и соединения 1-го Прибалтийского фронта вышли к Балтике севернее и южнее Мемеля. Группа армий «Север» вторично, и на этот раз окончательно, была отрезана от Германии.
15 октября вновь стала свободной советская Рига. Избежавшие разгрома 38 вражеских дивизий оказались в «курземской изоляции», прижатые к морю в районе от р. Барта до Тукумса, и ещё 3 дивизии — в Мемеле. В распоряжении группировки были такие порты, как Мемель (Клайпеда), Либава (Лиепая), Павилоста, Виндава (Вентспилс), Мазирбе и Мерсраг. Но после Моонзундской операции мы с острова Эзель (Сааремаа) контролировали движение с Мазирбе и Мерсрага. Под ударами кораблей Балтийского флота и его морской авиации находились коммуникации и к остальным портам. Активно действовали с суши самолёты 13-й, 14-й, 15-й и 3-й воздушных армий (командующие генерал-лейтенанты С. Д. Рыбальченко и И. П. Журавлев, генерал-полковники Н. Ф. Науменко и Н. Ф. Папивин), а также Авиация дальнего действия. Немногим удалось выбраться с Курземского полуострова. Надёжно заблокировав вражеские войска, мы не тратили на них порох, не несли жертв: предоставили их самим себе, пока группировка не капитулировала.
После 16 октября расформировали 3-й Прибалтийский фронт. Его войска частично передавались 2-му Прибалтийскому, частично выводились в резерв Ставки. Одновременно мне пришлось планировать вместе с командованием двух других Прибалтийских фронтов и Балтийского флота частные операции против изолированного противника. Начиная с декабря 1-й Прибалтийский стал активно помогать 3-му Белорусскому фронту в боях на Немане. 13 января 1945 года оба Прибалтийских фронта перешли к жёсткой обороне.
Во время боев за Прибалтику со мной приключилось не совсем приятное происшествие. Как-то под вечер я ехал с КП от Еременко к Баграмяну. Навстречу нам с огромной скоростью мчался «виллис». За рулём сидел офицер. Мы не успели ни отвернуть, ни остановиться, как он врезался в нашу машину. Я и находившиеся со мной офицеры вылетели из машины. Я с трудом встал, сильно болели голова и бок. Смотрю, подходит ко мне бледный, как полотно, старший лейтенант и протягивает свой пистолет.
— Товарищ маршал, — срывающимся голосом проговорил он, — расстреляйте меня, я этого заслуживаю.
Он был или пьян, или казался таким от потрясения. Я приказал ему убрать оружие, отправиться в часть и доложить там о случившемся. Десять дней провалялся я у себя в управлении группы, не вставая с постели. Потом постепенно включился в работу с выездами в войска. Но историей этого офицера, к сожалению, не помню его фамилии, пришлось ещё заниматься. Как мне доложили, командование решило отдать его под суд военного трибунала. Я поинтересовался, кто этот офицер, и узнал, что он является командиром фронтовой роты разведки, отличался в боях, дисциплинарных нарушений не имел. Пришлось заступиться. Как только он приступил к исполнению служебных обязанностей, в ту же ночь блестяще выполнил боевое задание. А через некоторое время, как мне говорили, был удостоен звания Героя Советского Союза.
Когда примерно через месяц я приехал в Москву и пошёл на рентген, врачи установили, что у меня были следы перелома двух рёбер.Командующий 2-го Прибалтийского фронта, генерал армии Андрей Еременко обходит строй воинов, награжденных боевыми орденами,август 1944 год

 

 

🔥 ВЕСНОЙ 45-го В ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ
Разработка плана. — Два этапа операции. — Памяти Ивана Черняховского. — Развёрнутая подготовка. — Перед Кёнигсбергом. — Наше решение. — Штурм. — Исторический финал. — Имени героев. — Несколько слов о Берлинской операции.

Восточная Пруссия давно была превращена Германией в главнейший стратегический плацдарм для нападения на Россию и Польшу. С этого плацдарма было совершено нападение на Россию в 1914 году. Отсюда кайзеровские войска пытались нанести удар по Петрограду в 1918 году. Отсюда двинулись фашистские полчища в 1941-м.
На протяжении 1941 –1945 годов Восточная Пруссия имела важное экономическое, политическое и стратегическое значение для немецкого верховного командования. Здесь в глубоких подземных убежищах под Растенбургом вплоть до 1944 года располагалась ставка Гитлера, прозванная самими фашистами Wolfsschanze («Волчья яма»). Овладение Восточной Пруссией — цитаделью германского милитаризма — составило важную страницу завершающего этапа войны в Европе. Фашистское командование придавало большое значение удержанию Пруссии. Она должна была прочно прикрыть подступы к центральным районам Германии. На её территории и в прилегающих к ней районах северной части Польши был возведён ряд укреплений, сильных в инженерном отношении фронтальных и отсечных позиций, а также крупных узлов обороны, насыщенных долговременными сооружениями. Старые крепости в значительной мере модернизировали; все сооружения были прочно связаны между собой в фортификационном и огневом отношении. Общая глубина инженерного оборудования достигла здесь 150–200 км. Особенности рельефа Восточной Пруссии — озера, реки, болота и каналы, развитая сеть железных и шоссейных дорог, крепкие каменные постройки — в значительной степени способствовали обороне. К 1945 году восточнопрусские укреплённые районы и полосы обороны со включёнными в них крепостями, сочетавшимися с естественными препятствиями, не уступали по своей мощи западногерманской «линии Зигфрида», а на отдельных участках превосходили ее. Особенно сильно была развита в инженерном отношении оборона на основном для нас направлении — Гумбиннен, Инстербург, Кенигсберг.
Фашистское командование, опираясь на столь мощные укрепления, рассчитывало во что бы то ни стало остановить продвижение наших войск. Здесь была сосредоточена крупная группировка войск воссозданной после разгрома в Белоруссии группы армий «Центр» (с 26 января 1945 года группа армий «Север») (3-я танковая, 4-я и 2-я армии). К середине января 1945 года в группу армий входили 43 дивизии (35 пехотных, 4 танковые, 4 моторизованные) и 1 бригада общей численностью в 580 тыс. солдат и офицеров и 200 тыс. фольксштурмовцев. Они имели 8200 орудий и миномётов, 700 танков и штурмовых орудий, 775 самолётов 6-го воздушного флота. Возглавляли группу армий «Север» генерал-полковник Рендулич, а затем генерал-полковник Вейхс.
Началась Восточнопрусская операция 13 января 1945 года войсками 3-го Белорусского фронта (командующий генерал армии И.Д. Черняховский, член военного совета генерал-лейтенант В.Е. Макаров, начальник штаба генерал-полковник А.П. Покровский) и 14 января — 2-го Белорусского фронта (командующий Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, член военного совета генерал-лейтенант Н. Е. Субботин, начальник штаба генерал-лейтенант А. Н. Боголюбов). Войска 3-го Белорусского фронта занимали к тому времени исходное положение по линии Сударги — Нилькаллен — Голдап — Августов; 2-го Белорусского — по рекам Бобр (Бебжа) и Нарев до Сероцка на Буге включительно, с плацдармами на западном берегу Нарева у Рожан и Сероцка. В состав обоих фронтов входили 14 общевойсковых, 1 танковая, 2 воздушные армии, 8 танковых, механизированных и 1 кавалерийский корпус. Общая численность участвовавших в операции войск к тому времени составляла более 1 млн. 600 тыс. человек, имевших на вооружении 25 426 орудий и миномётов, более 3800 танков и самоходных артиллерийских установок и свыше 3000 самолётов. Таким образом, на восточнопрусском направлении и в Северной Польше наши войска превосходили противника в живой силе в 2,1 раза, в артиллерии — в 3,1, в танках — в 5,5, в самолётах — в 4 раза.
Как же планировалась эта операция? В первых числах ноября 1944 года Г. К. Жукова и меня вызвали в Москву. 5 ноября войска 3-го Белорусского фронта, в связи с неудачными попытками ворваться в пределы Восточной Пруссии, получили приказ перейти к жёсткой обороне в южной Литве. За мной Ставка директивой от 8 ноября оставила руководство операциями 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов, действовавших в северной Литве и в Латвии. В ноябре 1944 года в Генштабе и в Ставке шла разработка плана на зимне-весеннюю кампанию 1945 года.
Восточнопрусскую группировку гитлеровцев нужно было разгромить во что бы то ни стало, ибо это освобождало армии 2-го Белорусского фронта для действий на основном направлении и снимало угрозу флангового удара из Восточной Пруссии по прорвавшимся на этом направлении советским войскам.
Согласно замыслу общая цель операции заключалась в том, чтобы отсечь армии группы «Центр», оборонявшиеся в Восточной Пруссии, от остальных фашистских сил, прижать их к морю, расчленить и уничтожить по частям, полностью очистив от врага территорию Восточной Пруссии и Северной Польши. Успех такой операции в стратегическом отношении был исключительно важен и имел значение не только для общего наступления советских войск зимою 1945 года, но и для исхода Великой Отечественной войны в целом.
Сначала войска 3-го и 2-го Белорусских фронтов должны были согласованными концентрическими ударами отсечь восточнопрусскую группировку врага от его основных сил и прижать к морю.
Затем войска 3-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов должны были окружить вражеские войска и уничтожить их по частям. При этом из 3-го Белорусского в 1-й Прибалтийский фронт, а из 2-го Белорусского в 3-й Белорусский передавалась часть войск. Ставка посылала на эти фронты дополнительные войсковые усиления из своего резерва. Предполагалось, что в ходе операции 2-й Белорусский фронт в тесном взаимодействии с 1-м Белорусским будет перенацелен для действий на основном направлении — через Восточную Померанию на Штеттин. В соответствии с произведёнными Генеральным штабом расчётами, операция должна была начаться в середине января 1945 года.
12 ноября 1944 года Г. К. Жукова назначили командующим 1-м Белорусским фронтом, К. К. Рокоссовского — 2-м Белорусским. Руководство операциями всех Белорусских фронтов, а следовательно, руководство подготовкой и проведением Восточно-прусской операции перешло непосредственно к Верховному Главнокомандующему. Поэтому командующие войсками фронтов для согласования принятого Ставкой плана операций вызывались непосредственно к Верховному. Мне не пришлось быть участником этих встреч, так как я находился в Прибалтике. О ходе подготовки операции и руководстве фронтами со стороны Ставки рассказывают следующие директивы командующим. Директивой командующему 3-м Белорусским фронтом от 3 декабря приказывалось: провести наступательную операцию с целью разгрома тильзитско-инстербургской группировки противника и через 10–12 дней овладеть рубежом Немониен, Жаргиллен, Норкиттен, Даркемен, Голдап. Затем, прочно обеспечивая главную группировку фронта с юга, развивать наступление на Кёнигсберг по обоим берегам реки Прегель, имея главные силы на её южном берегу.
Главный удар силами четырёх общевойсковых армий и двух танковых корпусов фронт, согласно директиве, должен был нанести из района севернее Шталлупенен, Гумбиннен в общем направлении на Маллвишкен, Ауловенен, Велау.
Во втором эшелоне фронт должен иметь одну армию (2-ю гвардейскую) с танковым корпусом и использовать её после прорыва для наращивания удара на главном направлении.
Действия главной группировки войск Ставка предписывала обеспечить с севера со стороны Немана — обороной одного стрелкового корпуса 39-й армии и наступлением её главных сил в направлении Тильзит; с юга — обороной 28-й армии южнее Вальтеркемен и наступлением части её сил из-за левого фланга участка прорыва в общем направлении на Даркемен. 31-я армия должна была прочно оборонять занимаемый ею фронт к югу от Голдап. Танковые корпуса приказывалось использовать для развития успеха после прорыва на главном направлении.
Командующий 2-м Белорусским фронтом директивой Ставки от 28 ноября обязывался подготовить и провести операцию по разгрому пшаснышско-млавской группировки противника и не позднее 10–11 дня наступления овладеть рубежами Мышинец — Вилленберг — М. Бежунь — Плоцк, в дальнейшем наступать в направлении на Ново-Място, Мариенбург. Главный удар наносили 3 общевойсковые, 1 танковая армии и 3 корпуса от Ружан через Млаву в направлении на Лидзбарк; во втором эшелоне фронта находилась одна армия, которая вводилась после прорыва с ружанского плацдарма. Она должна была свернуть оборону противника перед правым крылом фронта и обезопасить главную группировку от удара врага с севера. Второй удар 2 общевойсковые армии и 1 танковый корпус наносили южнее с сероцкого плацдарма, в направлении на Плоньск и Бельск. Кроме того, содействуя 1-му Белорусскому фронту в разгроме варшавской группировки противника, часть сил левого крыла 2-го Белорусского фронта должна была наступать в обход Модлина с запада, чтобы не допустить отхода варшавской группировки на Вислу, и форсировать Вислу западнее Модлина. Краснознамённому Балтийскому флоту (командующий адмирал В. Ф. Трибуц, член военного совета вице-адмирал Н. К. Смирнов, начальник штаба контр-адмирал А. Н. Петров) Ставка приказывала всемерно содействовать войскам фронтов, наступавшим вдоль морского побережья.
Командующий 3-м Белорусским фронтом Черняховский решил нанести главный удар на Инстербург, Велау (ударная группировка: 39-я армия генерал-лейтенанта И. И. Людникова, 5-я — генерал-полковника Н. И. Крылова, 28-я — генерал-лейтенанта А. А. Лучинского, 11-я гвардейская — генерал-полковника К. Н. Галицкого, 1-й и 2-й гвардейские танковые корпуса). 2-я гвардейская армия генерал-лейтенанта П. Г. Чанчибадзе наносила вспомогательный удар на Даркмен. 31-я армия генерал-полковника В. В. Глаголева (с 17 января ею командовал генерал-лейтенант П. Г. Шафранов) должна была обороной на широком фронте обеспечить левое крыло и быть готовой перейти в наступление в направлении от Сувалок на Летцен. Действовавшая севернее всех, на левом крыле 1-го Прибалтийского фронта, 43-я армия генерал-полковника А. П. Белобородова ударом на Тильзит помогала наступлению 3-го Белорусского фронта. С воздуха наземные войска поддерживала 1-я воздушная армия генерал-полковника Т. Т. Хрюкина и 3-я воздушная армия генерал-полковника Н. Ф. Папивина.
— Во 2-м Белорусском фронте главный удар наносили 3-я армия генерал-полковника А. В. Горбатова, 48-я — генерал-полковника Н. И. Гусева, 2-я ударная — генерал-полковника И. И. Федюнинского и 5-я гвардейская танковая армия — генерал-полковника танковых войск В. Т. Вольского. С севера их удар обеспечивался наступлением на Ортельсбург 49-й армии генерал-лейтенанта И. Т. Гришина и обороной на широком фронте самой правофланговой, 50-й армии генерал-лейтенанта И. В. Болдина (затем ею командовал генерал-лейтенант Ф. П. Озеров). Второй удар наносили на левом крыле фронта в направлении на Грауденц (Грудзендз); и Торн. (Торунь) 65-я армия генерал-полковника П. И. Батова и 70-я — генерал-полковника В. С. Попова. Они должны были прикрыть наступление наших войск на варшавско-берлинском направлении. 4-я воздушная армия генерал-полковника авиации К. А. Вершинина поддерживала сухопутные войска с воздуха.
Начали наступление фронты успешно (3-й Белорусский — 13 января, 2-й Белорусский — 14 января). Этому во многом содействовала сильнейшая артподготовка. Замечу попутно, что Восточнопрусская операция по расходу боеприпасов вообще не имела себе равных среди всех операций в истории войн. Два фронта получили 13,3 млн. снарядов и мин, 620 млн. патронов, 2,2 млн. ручных гранат. Только за 13–14 января войска 3-го Белорусского фронта израсходовали более 1000 вагонов основных номенклатур боеприпасов, а войска 2-го Белорусского лишь за 14 января — свыше 950 вагонов. Всего же оба фронта израсходовали более 15 тыс. вагонов боеприпасов. Для перегрузки их из вагонов и подачи в войска потребовалось (в перерасчёте на 2,5-тонные автомашины) около 100 тыс. автомобилей.
К 18 января немецкие войска, несмотря на отчаянное сопротивление, потерпели тяжёлое поражение в местах главных ударов наших армий и начали отступать от рубежа к рубежу, постоянно вводя в бой свежие силы. 21 января 1945 года К. К. Рокоссовский получил директиву Ставки о продолжении наступления на Дейч-Эйлау и Мариенбург с тем, чтобы не позднее 2–4 февраля овладеть Эльбингом, Торном и отрезать противнику все пути отхода из Восточной Пруссии к Одеру. В дальнейшем следовало действовать основными силами в полосе между Данцигом и Штеттином.
До конца января, ведя озорнейшие бои, 2-й и 3-й Белорусские фронты все же не сумели выполнить все задачи, поставленные Верховным Главнокомандованием. Но они нанесли врагу серьезный урон, потеснили его и овладели значительной частью Восточной Пруссии. Войска 2-го Белорусского фронта, выйдя к заливу Фришес-Хафф, отделённому косой от Данцигской бухты, и войска 3-го Белорусского, выйдя к морю севернее и южнее Кенигсберга, отрезали восточнопрусскую группировку от остальных немецко-фашистских сил и расчленили уцелевшие от разгрома войска группы армий «Север» на три части. 4 дивизии противника были прижаты к морю на Земландском полуострове; 5 дивизий с крепостными частями заблокированы в Кенигсберге; до 20 дивизий окружены юго-западнее Кенигсберга. Одновременно 1-й Прибалтийский фронт, обеспечивавший с севера действия 3-го Белорусского фронта, овладел 28 января крупным морским портом Мемель (Клайпеда). Таким образом, немецко-фашистское командование почти полностью лишилось возможности наносить удары из Восточной Пруссии по советским войскам, наступавшим на берлинском направлении. Противник нёс тяжёлые потери. На первом этапе Восточнопрусской операции в плен было взято до 52 тыс. солдат и офицеров, захвачено много вооружения и боевой техники. Красная Армия освободила из восточнопрусских концентрационных лагерей до 68 тыс. граждан стран Европы. Таковы итоги первого этапа Восточнопрусской операции.
Мне приходилось читать в некоторых книгах упрёки в адрес Ставки и Генерального штаба по поводу недостаточных темпов реализации замыслов оперативного плана. Было бы неверно утверждать, что Ставка и Генеральный штаб не допускали ошибок. Были они и при проведении Восточнопрусской операции. Допустим, нам не удалось предотвратить отход главных сил 2-й немецкой армии за Вислу, в Восточную Померанию. Этот упрёк в адрес тогдашних работников Ставки и Генштаба справедлив. Но не следует приписывать Ставке и Генштабу то, что они не принимали мер к ускорению темпов проведения операции. Это противоречит истине. Необоснованным является обвинение Ставки и Генерального штаба также в том, что они, планируя Восточнопрусскую операцию, с самого начала всецело возлагали задачу ликвидации восточнопрусской группировки немцев лишь на 3-й Белорусский фронт, а основные усилия 2-го Белорусского направляли не против этой группировки и на взаимодействие не с 3-м, а с 1-м Белорусским фронтом, решавшим задачи на варшавско-берлинском направлении. Несправедливо также упрекать Ставку и в том, что только в ходе операции, когда выявилось, что 3-й Белорусский фронт не сможет справиться с возложенной на него задачей, она была вынуждена в начале 20-х чисел января повернуть основные силы 2-го Белорусского фронта на север или даже на северо-восток. Это решение, как утверждают некоторые, явилось для 2-го Белорусского фронта не только крайне неожиданным, но и поставило его в исключительно трудное положение. Архивные документы — директивы Ставки, которые легли в основу проведения данной операции, убедительно доказывают несостоятельность таких обвинений.
В связи с тем, что Ставка в начале февраля приняла решение о переходе Прибалтийских фронтов к временной обороне, а И. В. Сталин и А. И. Антонов отбыли на Ялтинскую конференцию глав великих держав, мне было приказано возвратиться к выполнению обязанностей начальника Генерального штаба и заместителя наркома обороны. Руководство операциями Прибалтийских фронтов было возложено на командующего Ленинградским фронтом Л. А. Говорова.
По решению Ставки 6 февраля 2-й Прибалтийский фронт вобрал в себя войска 1-го Прибалтийского, управление которого в свою очередь приняло 43-ю, 39-ю и 11-ю гвардейскую армии из 3-го Белорусского фронта, получившего 50-ю, 3-ю, 48-ю, 5-ю гвардейскую танковую армии и 8-й гвардейский танковый корпус 2-го Белорусского фронта. Суть этих перестановок, которыми мне пришлось заниматься, заключалась в том, чтобы армии 2-го Белорусского фронта могли уделить основное внимание Северной Германии. Теперь армии 2-го Белорусского фронта, выйдя на Вислу к югу от Мариенбурга, как и намечалось первоначальным планом, перенацеливались Ставкой для действий непосредственно в Померании.
8 февраля с согласия Сталина (полученного из Ялты по телефону) я дал К. К. Рокоссовскому следующую директиву:
«1. Центром и левым крылом фронта (2-я ударная армия, 65-я, 49-я, 70-я армии, 1-й гвардейский танковый корпус, 8-й механизированный корпус, 3-й гвардейский кавалерийский корпус и не менее четырёх артдивизий прорыва) 10 февраля перейти в наступление к западу от реки Висла и не позже 20.II овладеть рубежом устье р. Вислы — Диршау — Берент — Руммельсбург — Нойштеттин. 2. В дальнейшем, с подходом 19-й армии, развивать наступление в общем направлении на Штеттин, овладеть районом Данциг, Гдыня и очистить от противника побережье вплоть до Померанской бухты».
10 февраля начался второй этап боевых действий советских войск в Восточной Пруссии — ликвидация изолированных группировок немецко-фашистских войск. Выполнение этих задач Верховное Главнокомандование возложило на 3-й Белорусский и 1-й Прибалтийский фронты. Наряду с вышеупомянутыми перемещениями, кроме того, из Прибалтики к Инстербургу перебрасывалось управление 3-й воздушной армии. Туда же, поближе к району боевых действий, переезжало и управление 1-го Прибалтийского фронта. По директиве Ставки от 9 февраля, войска 3-го Белорусского фронта должны были закончить ликвидацию хейльсбергской группировки противника, оборонявшейся к югу от Кёнигсберга, к 20-25 февраля. Балтийский флот, активными действиями обязан был сорвать снабжение Курляндских и восточнопрусских войск врага, цеплявшегося за каждый метр земли. Нам стало известно, что немецкие войска, действовавшие в Восточной Пруссии, получили задачу упорно оборонять занимаемые ими районы, чтобы как можно дольше сковывать здесь советские войска и не допустить их переброски на берлинское направление. Особое внимание при этом фашистское командование уделяло обороне хейльсбергского укреплённого района, крепости Кёнигсберг и военно-морской базы Пиллау (Балтийск).
Ликвидация хейльсбергской группировки началась 10 февраля и проходила в исключительно тяжёлых условиях. Хейльсбергский укреплённый район имел свыше 900 железобетонных и множество деревоземляных оборонительных сооружений, а также противотанковые и противопехотные заграждения. С упорством обречённых цепляясь за каждый рубеж, за каждое укрепление, гитлеровцы стремились задержать наше продвижение вперёд. Войска 3-го Белорусского фронта были утомлены ожесточёнными боями, несли большие потери. Это снижало их ударную силу. 15 февраля в докладе на моё имя об этом сообщал К. К. Рокоссовский. Восполнить потери к началу второго этапа операции не удалось, так как основное внимание советское командование уделяло, естественно, берлинскому направлению. Обстановку осложняла резко ухудшившаяся погода. Действия наших войск приняли весьма напряженный и довольно затяжной характер. Преодолевая одну оборонительную позицию за другой, они медленно продвигались вперёд, стремясь расколоть хейльсбергскую группировку на части, но желаемого успеха не имели.
В ночь на 18 февраля Верховный Главнокомандующий после моего сообщения о положении дел в Восточной Пруссии порекомендовал мне выехать туда для помощи войскам и командованию, подчеркнув, что быстрейшая ликвидация врага в Восточной Пруссии позволила бы нам за счёт войск 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов, во-первых, усилить основное, берлинское, направление и, во-вторых, освободить необходимую часть войск для подготовки их к переброске на Дальний Восток. Он посоветовал мне заранее наметить для этой цели две-три лучшие армии и предупредил, что через 2-3 месяца после капитуляции Германии я могу быть послан для руководства боевыми действиями на Дальнем Востоке. (Забегая вперёд, скажу, что действительно две из трёх общевойсковых армий, направленных в мае — июне 1945 года с запада на восток (5-я и 39-я), были взяты из состава войск, действовавших в Восточной Пруссии.)
Приняв рекомендацию отправиться на работу в Восточную Пруссию, я попросил освободить меня от должности начальника Генерального штаба, мотивируя это тем, что сейчас большую часть времени я стал находиться непосредственно на фронте, выполняя задания Ставки, а в Москве бываю лишь по вызовам. Я предложил утвердить в этой должности фактически исполнявшего её А. И. Антонова, оставив за мной лишь должность заместителя наркома обороны. Помню, Сталин с удивлением спросил:
— А разве вас не обидит такое решение?
Услышав мой ответ, он обратился к находившемуся здесь же Антонову и поинтересовался, как он относится к моему предложению. Алексей Иннокентьевич сказал, что не разделяет его. Сталин пообещал подумать, а пока подписал директиву Ставки, согласно которой я, как её представитель, обязан был взять на себя с 22 февраля руководство боевыми действиями 3-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов. В заключение Сталин спросил, когда я смогу отправиться на фронт. Я назвал следующий день. Верховный разрешил мне дня два побыть с семьёй, сходить в театр, а 19-го вечером накануне отъезда просил вновь зайти к нему.
Разговор происходил ночью. А днём 18 февраля пришло известие, что в районе города Мельзак смертельно ранен И.Д. Черняховский. В правительственном извещении говорилось: «18 февраля скончался от тяжелого ранения, полученного на поле боя в Восточной Пруссии, командующий 3-м Белорусским фронтом генерал армии Черняховский Иван Данилович — верный сын большевистской партии и один из лучших руководителей Красной Армии. В лице товарища Черняховского государство потеряло одного из талантливейших молодых полководцев, выдвинувшихся в ходе Великой Отечественной войны...»
Я узнал о смерти Ивана Даниловича, находясь в Большом театре. Во время спектакля ко мне тихо подошёл мой адъютант П. Г. Копылов и сказал, что меня просит к телефону Верховный Главнокомандующий. Он-то и сообщил мне эту горестную весть и сказал, что Ставка намерена поставить меня во главе 3-го Белорусского фронта.
Утрату Ивана Даниловича я переживал очень тяжело. Я близко и хорошо знал его, ценил в нем отличного полководца, беспредельной честности коммуниста, исключительной души человека. Наше первое знакомство состоялось в январе 1943 года, при подготовке и проведении Воронежско-Касторненской операции. И. Д. Черняховский командовал тогда 60-й армией. Начав довольно робко свою первую наступательную армейскую операцию, причём в крайне неблагоприятных погодных условиях, он, быстро овладев собой и взяв в руки армию, блестяще выполнил поставленную задачу, освободив в первый же день Воронеж. Ещё более блистательным результатом оперативного руководства со стороны молодого командарма явились боевые действия его армии при взятии Курска: город был взят в течение суток.
Особенно сблизила нас с Иваном Даниловичем общая работа в Белоруссии. Она протекала в атмосфере взаимного доверия, уважения и желания помочь друг другу. Черняховский возглавлял один из ведущих фронтов — 3-й Белорусский. То была первая фронтовая операция, которую проводил самый молодой в Красной Армии, исключительно талантливый и энергичный командующий фронтом.
Хорошее знание войск, многообразной и сложной боевой техники, умелое использование опыта других, глубокие теоретические знания позволяли Черняховскому отлично управлять войсками, входившими в состав его фронта, решать сложнейшие задачи, которые ставило перед ним Верховное Главнокомандование. В бою Черняховский находился на наиболее ответственных участках, внимательно следя за действиями своих войск и противником. Он чутко прислушивался к мнению подчинённых. Смело использовал все новое и полезное в обучении войск и организации боя. Солдаты, офицеры и генералы любили своего командующего прежде всего за человечность и заботу о них, за отвагу и бесстрашие, за твёрдость и настойчивость при проведении в жизнь решений, за прямоту и простоту в обращении, за гуманность и выдержку, за требовательность к себе и к подчинённым. Да, он был строг и требователен. Но никогда не позволял себе унижать достоинство человека...
Вечером 19 февраля перед отъездом на фронт я был у Верховного Главнокомандующего. Он дал мне ряд советов и указаний, касающихся предстоявшей работы. Прощаясь, пожелал мне и войскам победы и успехов. В приемной А. Н. Поскребышев вручил мне два пакета. В одном из них лежал приказ Ставки от 18 февраля. В нем говорилось:
«1. Ввиду смерти командующего войсками 3-го Белорусского фронта генерала армии Черняховского И.Д., последовавшей от тяжёлого ранения, назначить командующим войсками 3-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза Василевского А.М. Маршалу Василевскому вступить в командование войсками фронта не позже 21 февраля с.г. 2. До прибытия на фронт Маршала Василевского исполнение обязанностей командующего войсками фронта возложить на начальника штаба фронта генерал-полковника Покровского. 3. Приказ Ставки Верховного Главнокомандования от 17.II о возложении на Маршала Советского Союза Василевского руководства действиями 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов отменить».
Во втором пакете я обнаружил документ, который был для меня неожиданным, — постановление ГКО о том, что во изменение постановления ГКО от 10 июля 1941 года Ставка Верховного Главнокомандования Вооружённых Сил утверждается в следующем составе: Верховный Главнокомандующий и нарком обороны Маршал Советского Союза Сталин И. В., заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза Жуков Г. К., заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза Василевский А. М., заместитель наркома обороны генерал армии Булганин Н. А., начальник Генерального штаба генерал армии Антонов А. И., главком Военно-Морского Флота адмирал флота Кузнецов Н. Г. Недоумевая, я спросил Поскрёбышева, чем вызвано это постановление? Ведь на протяжении почти всей войны я, будучи начальником Генерального штаба и заместителем наркома обороны, членом Ставки официально не состоял. Не были членами Ставки ни один из командующих фронтами, за исключением Г. К. Жукова. Поскрёбышев, улыбнувшись, ответил, что он знает об этом ровно столько же, сколько и я.
20 февраля я прибыл в Восточную Пруссию в штаб 3-го Белорусского фронта и 21 февраля вступил в командование. Моя непосредственная работа в войсках этого фронта на протяжении почти всей Белорусской операции летом 1944 года позволила мне быстро освоиться на новом поприще, так как я отлично знал не только руководящий состав фронтового управления, но также армейское и корпусное командование большинства армий, входивших во фронт.
С членом военного совета генералом В. Е. Макаровым у меня сразу же установился хороший деловой контакт. Мы понимали друг друга и свои действия согласовывали без осложнений. Насколько позволяло время, я старался быть в курсе всей партийно-политической работы в войсках. Должен сказать, что я и до этого не имел ни трений и ни тем более конфликтов с членами военных советов, на каком бы фронте я ни находился. Напротив, у меня были с ними хорошие отношения. В связи с этим хочу отметить особенно тёплые отношения между мною и начальником Главного политического управления Красной Армии А. С. Щербаковым. Он всегда согласовывал со мной принципиальные вопросы, требующие мнения Генерального штаба. Почти каждое утро Александр Сергеевич звонил мне в Генеральный штаб, а если я находился на фронте, — туда, и спрашивал, какова обстановка, что нового в развитии военных действий. Как-то Александр Сергеевич сказал мне:
— Вы берете трубку, и я уже по вашему голосу догадываюсь, каковы дела на фронтах.
И. В. Сталин очень доверял А. С. Щербакову. Материалы, согласованные с Александром Сергеевичем или завизированные им, он подписывал без задержки. Бывало, позвонит А. С. Щербаков и скажет:
— Александр Михайлович, товарищ Сталин занят по горло делами и вряд ли я попаду к нему. Поэтому я пришлю вам папку со срочными делами, будьте добры — доложите.
Когда я начинал докладывать главпуровские документы, Сталин иногда спрашивал меня:
— Вы, товарищ Василевский, переговорили с Щербаковым и знакомы с этими документами?
— Я не открывал папку, — как правило, отвечал я.
Но Сталин уже подписывал со словами:
— Ему можно верить.
Так случалось в основном лишь с материалами начальника
Главного политического управления Красной Армии, в отличие от документов, которые мне приходилось докладывать Сталину по просьбе начальников тех или иных управлений Наркомата обороны...
Обстановка под Кёнигсбергом была тогда достаточно сложной. Пока 3-й Белорусский вёл затяжные бои по уничтожению хейльсбергской группировки противника, 1-й Прибалтийский действовал на Земландском полуострове и под самим Кёнигсбергом. Чтобы не распылять наших сил, Верховное Главнокомандование 17 февраля приказало командующему 1-м Прибалтийским фронтом И. X. Баграмяну организовать прочную оборону вокруг Кёнигсберга, сосредоточив основные усилия на ликвидации с 20 по 27 февраля земландской группировки противника. Но фашисты упредили наступление наших войск. Пополнив оперативную группу «Земланд» войсками, переброшенными по морю из Курляндии, 19 февраля гитлеровцы с целью деблокирования кёнигсбергской группировки нанесли два внезапных встречных удара: из Кёнигсберга и с Земландского полуострова. После трёхдневных ожесточённых боев им удалось оттеснить войска фронта и создать коридор, соединивший кёнигсбергскую группировку с земландской.
Учитывая это, а также и то, что операции по ликвидации здесь вражеских группировок требовали единого руководства, Ставка Верховного Главнокомандования приняла 21 февраля решение передать войска, действовавшие в Восточной Пруссии, 3-му Белорусскому фронту, возложив на него в дальнейшем ответственность за ликвидацию всех находившихся там соединений противника. В соответствии с этим решением 1-й Прибалтийский фронт с 24 часов 24 февраля 1945 года упразднялся, а его войска, переименованные в Земландскую группу, включались в состав 3-го Белорусского фронта. Генерал армии И. X. Баграмян был назначен командующим Земландской группой войск и одновременно заместителем командующего 3-м Белорусским фронтом. Начальник штаба 1-го Прибалтийского фронта генерал-полковник В. В. Курасов стал начальником штаба Земландской группы, член военного совета фронта генерал-лейтенант М. В. Рудаков — соответственно членом военного совета этой группы войск. Таким образом, в состав объединённого 3-го Белорусского фронта теперь вошли 2-я гвардейская, 43-я, 39-я, 5-я, 50-я, 11-я гвардейская, 31-я, 28-я, 3-я и 48-я общевойсковые армии, 1-я и 3-я воздушные армии.
До конца февраля шли напряженные бои. Гитлеровские войска и с ними отряды СД (служба безопасности при рейхсфюрере СС), СА (штурмовики), СС ФТ (военные группы охранников), молодёжные спортгруппы «Сила через радость», ФС (добровольные стражники), подразделения НСНКК (фашистские моторизованные группы), ЗИПО (полиция безопасности) и ГФП (тайная полевая полиция) ожесточённо сопротивлялись.
Советские войска несли серьёзные потери. Резко сократился боевой состав частей, снизилась ударная сила фронта. Пополнение почти не поступало, так как Советское Верховное Главнокомандование по-прежнему все усилия направляло на берлинское направление. Большие затруднения испытывали мы и с материальным обеспечением войск, особенно со снабжением горючим. Тылы значительно отстали и были не в состоянии своевременно обеспечивать войска. Между тем, в составе группы армий «Север», оборонявшей Восточную Пруссию, все ещё насчитывалось около 30 дивизий, из них 11 оборонялись на Земландском полуострове и в Кёнигсберге, а 19 — южнее и юго-западнее Кёнигсберга.
Эти обстоятельства вынудили нас временно прекратить активные бои на Земландском полуострове с тем, чтобы начать последовательную ликвидацию других группировок врага: сначала разгромить наиболее крупную, хейльсбергскую группировку; затем, перестроив войска, нанести последовательные, хорошо подготовленные удары по кёнигсбергской и, наконец, по земландской группировке. Операция затягивалась. Но другого выхода у командования фронта не было. Чтобы расчленить и затем уничтожить хейльсбергскую группировку, решено было нанести два одновременных рассекающих удара в общем направлении на Хейлигенбейль с востока и юго-востока. Наши воздушные армии должны были помочь наземным войскам решить эту нелёгкую задачу. Двадцать дней, с 22 февраля по 12 марта, войска готовились к наступлению. Принимались все меры к тому, чтобы пополнить боевой состав частей и соединений, накопить боеприпасы; велась тщательная разведка.
Во второй половине марта, действуя в условиях весенней распутицы и сплошных туманов, наши войска сумели реализовать свой замысел, расчленив и разгромив гитлеровцев, занимавших хейльсбергский укреплённый район. В ходе двухнедельных ожесточённых боев было уничтожено более 93 тыс. и взято в плен 46 тыс. немецких солдат и офицеров, захвачено 600 танков и штурмовых орудий, 3560 полевых орудий, 1440 миномётов, 128 самолётов.
На очередь дня стала задача разгрома кёнигсбергской группировки врага.
Никогда не забыть сражения на южном берегу залива Фришес-Хафф. Весеннее половодье вывело реки из берегов и превратило всю местность в болото. По колено в грязи советские воины сквозь огонь и дым пробивались в середину фашистской группировки. Пытаясь оторваться от наших войск, противник в панике бросился к баржам, лодкам, пароходам и потом взорвал дамбу. Под хлынувшими на равнину волнами остались тысячи гитлеровских солдат. А те, что уцелели, попали под огонь советских войск. Наши лётчики обстреливали уходящие в море суда и баржи с фашистами...
В гарнизон Кёнигсберга входили тогда 4 пехотные дивизии, ряд отдельных полков, крепостные части, охранные подразделения, отряды фольксштурмовцев — около 130 тыс. солдат, почти 4 тыс. орудий и миномётов, более 100 танков и штурмовых орудий. На аэродромах Земландского полуострова базировались 170 самолётов. По распоряжению коменданта крепости был построен аэродром прямо в городе.
Помимо внешнего оборонительного обвода, преодолённого нашими войсками ещё во время январских боев, гитлеровцы создали ещё три оборонительные позиции с долговременными сооружениями и противотанковыми препятствиями. Первая, оборудованная в 6-8 км от центра города, состояла из нескольких линий сплошных заграждений и минных полей. На ней находилось полтора десятка старых, но ещё очень прочных фортов, в каждом из которых размещался солидный гарнизон. По городским окраинам проходила вторая позиция, включавшая в себя каменные здания, баррикады и железобетонные огневые точки. Третью позицию, опоясывавшую центральную часть города, составляли главным образом бастионы, равелины, башни и крепкие постройки. В самом центре Кёнигсберга находилась старинная цитадель, вмещавшая несколько тысяч человек. Этот внутренний гарнизон был укомплектован наиболее оголтелыми фашистами.
План разгрома кёнигсбергской группировки состоял в том, чтобы мощными ударами с севера и юга по сходящимся направлениям рассечь силы гарнизона и штурмом овладеть городом. Для сковывания земландской группировки врага из района Кёнигсберга планировался вспомогательный удар в западном направлении, в сторону Пиллау (Балтийск). Для проведения штурмовой операции привлекались войска, входившие в Земландскую группу: 43-я, 50-я, 11-я гвардейская и 39-я армии. Основная роль при штурме города отводилась огню артиллерии всех калибров, включая орудия особой мощности, а также действиям авиации, которые должны были сопровождать войска и полностью деморализовать обороняющегося противника.
Ставка предоставила фронту дополнительные, наиболее мощные средства подавления из Резерва Верховного Главнокомандования. К началу штурма фронт имел 5000 орудий и миномётов, 47% из них составляли орудия тяжёлые, затем большой и особой мощности — калибром от 203 до 305 мм. Для обстрела наиболее важных целей, а также для того, чтобы не дать противнику эвакуировать войска и технику по Кёнигсбергскому морскому каналу, предназначались 5 морских железнодорожных батарей (11 — 130-мм и 4 — 180-мм орудия, последние — с дальностью стрельбы до 34 км). Наступавшим на город наземным войскам помогали выделенные в подчинение командирам стрелковых дивизий орудия крупных калибров (152- и 203-мм) и 160-мм миномёты. Для разрушения особо прочных зданий, построек и инженерных сооружений создавались корпусные и дивизионные группы, которым была придана особой мощности реактивная артиллерия. Штурмовые войсковые группы также до предела насыщались артиллерией: у них имелось до 70% дивизионной артиллерии, а в ряде случаев и тяжёлые орудия.
К операции привлекались 2 воздушные армии 3-го Белорусского фронта, часть сил авиации Ленинградского, 2-го Белорусского фронтов и Краснознамённого Балтийского флота и тяжёлые бомбардировщики 18-й воздушной армии Авиации дальнего действия под руководством Главного маршала авиации А. Е. Голованова. В штурме Кёнигсберга участвовало 2500 самолётов. Ни днём ни ночью не прекращали они своих действий. И тогда трудно было представить, что на свете бывает тишина. Общее руководство авиацией осуществлял командующий Военно-Воздушными Силами Красной Армии Главный маршал авиации А. А. Новиков.
Подготовка к штурму Кёнигсберга велась одновременно с ликвидацией хейльсбергской группировки врага. Руководили подготовкой войск к штурму командование и штаб Земландской группы войск во главе с командующим группой генералом армии И. X. Баграмяном. В середине марта командование 3-го Белорусского фронта совместно с командованием Земландской группы войск тщательно проанализировали и приняли за основу разработанный командованием группы план штурма Кёнигсберга. 16 марта 1945 года Верховному Главнокомандующему было направлено донесение, в котором подробно излагалась обстановка в Восточной Пруссии. Мы ещё раз подчеркнули, что с потерей этого укреплённого района дальнейшее упорное сопротивление противника на Земландском полуострове теряет смысл или, по крайней мере, своё значение.
В донесении детально перечислялись все пункты плана предстоящего штурма, задачи 2-й гвардейской, 43-й, 39-й, 5-й, 50-й, 11-й гвардейской армий, назывались все основные средства усиления, направляемые к участию в штурме. Затем излагался план самой операции.
«...Всю операцию... провести в три следующих этапа: первый этап — подготовительный. В ходе этого этапа провести мероприятия: а) всесторонне и наиболее полно вскрыть группировку и систему обороны противника, точно определив места огневых точек, фортификационных сооружений и заграждений противника; б) частичными активными действиями подготовить и улучшить исходное положение для войск в предстоящей операции; в) подготовить аэродромы для авиации; г) скрытно вывести и сосредоточить войска 50-й, 5-й и 2-й гвардейской армий; д) доукомплектовать стрелковые дивизии, назначенные для наступления, и довести их численность до 3000 — 3600 человек; е) накопить боеприпасы и довести их до установленных норм; ж) тщательно и всесторонне подготовить весь офицерский состав и войска к выполнению задач в предстоящей операции; з) провести ряд мероприятий по дезориентированию противника; и) в течение последних четырёх дней перед началом операции провести авиационное и артиллерийское наступление с целью предварительного разрушения важнейших фортификационных сооружений Кёнигсбергского укрепрайона. К этому наступлению привлечь авиационный корпус Ту-2, всю авиацию 3-й и 1-й воздушных армий и артиллерию большой мощности; к) иметь войска в полной готовности для перехода в немедленное наступление на тот случай, если противник в период нашей подготовки начнёт эвакуацию своих войск из Кёнигсбергского района.
Второй этап — прорыв оборонительной полосы противника, его внешнего обвода и выход войск на рубеж: северной группы — Поерштитен — Моссеннен — ст. Повайен — Клайн Хайдекруг — Наутцвинкель — Иудиттен — Лавскен — Трагхаймер — Ротенштайн — Кведнау; южной группы (11-я гвардейская армия) — Шернфлис — Шпайхерсдорф — Понарт — Хавштром. Продолжительность этапа — одни сутки.
Третий этап — развитие прорыва, штурм города Кенигсберг, овладение городом и выход войск на рубеж: Мюле-Тиренберг — платф. Компенен — Коббельбуде — Гросс Хайдекруг и далее северный берег залива Фришес-Хафф. Продолжительность этапа — четыре дня.
5. Считаю возможным операцию начать через 8–10 дней после ликвидации восточнопрусской группировки противника, если он до начала этого срока не начнет эвакуацию своих войск из района Кёнигсберга. В последнем случае наступление начнётся немедленно всеми наличными силами.
6. Вся группировка войск в предстоящей операции на Земландском полуострове создаётся за счёт дополнительного выделения сил и средств 3-го Белорусского фронта...»
Далее перечислялся состав этих сил и давалась заявка на вооружение, боевую технику, боеприпасы и горюче-смазочные материалы. Подписали донесения я, Макаров и Покровский.
На следующий день Ставка сообщила, что наши соображения утверждены. Разгром восточнопрусской группировки противника юго-западнее Кёнигсберга предлагалось закончить не позднее 22 марта; операцию по разгрому кёнигсбергской группировки противника начать не позднее 28 марта. В ночь на 18 марта во время телефонного разговора с Верховным Главнокомандующим я доложил ему, что эти сроки нереальны. Ликвидация хейльсбергской группировки будет закончена 25-28 марта. На перегруппировку войск потребуется около 3-4 дней. Поэтому я просил разрешения начать артиллерийское и авиационное наступление в первых числах апреля. Верховный согласился, порекомендовал мне привлечь к участию в операции авиацию 2-го Белорусского фронта, Балтийского флота и 18-й воздушной армии (Авиация дальнего действия) и обещал прислать мне на помощь Главных маршалов авиации А. А. Новикова и А. Е. Голованова.
25 марта войска 3-го Белорусского фронта овладели городом Хайлингенбайль — последним опорным пунктом обороны фашистов на побережье залива Фришес-Хафф, а к 29 марта закончили ликвидацию хейльсбергской группировки. После этого все наше внимание было переключено на кёнигсбергскую группировку. В конце марта, в интересах единоначалия при управлении войсками фронта, Ставка приняла решение упразднить Земландскую группу войск. Управление группы (бывшее управление 1-го Прибалтийского фронта) с незадействованными частями связи, частями охраны и тылами не позже 15 апреля должно было быть выведено в резерв Ставки в район Инстербурга. Генерал армии Баграмян оставался заместителем командующего 3-м Белорусским фронтом.
Перед началом штурма наша артиллерия и авиация в течение четырёх дней разрушали долговременные оборонительные сооружения крепости. Нам были известны все детали обороны. На абсолютно точном макете города командиры всех степеней отработали шаг за шагом план штурма. Исключительно большую работу провёл штаб фронта во главе с генерал-полковником А. П. Покровским. Войска тренировались в отбитых у врага дотах, рвах и траншеях, изучая тактику уличных боев.
6 апреля установилась ясная погода. После мощной артиллерийской подготовки начался штурм. Пехота и танки под прикрытием сокрушительного огневого вала атаковали противника. Во второй половине дня во всю силу начала действовать и наша авиация. С юга летели самолёты 1-й, с востока — 3-й, с севера — 15-й воздушных армий, с запада — авиации Краснознамённого Балтийского флота и со всех сторон — Авиация дальнего действия. Я побывал за эти дни в войсках 43-й, 39-й и 11-й гвардейской армий. Всюду советские воины смело и без малейших колебаний шли на штурм вражеской твердыни. Опергруппу «Земланд» сковала 2-я гвардейская. 5-ю армию мы перебросили из южных пригородов к северо-западной части города, где находились 39-я армия, отрезавшая Кёнигсберг от Земландского полуострова ударом с севера на юг, и 43-я, прорывавшаяся с северо-запада к центру города. С севера действовали два корпуса 50-й армии, а третий перекрыл подступы к городу с востока. С юга наносила удар 11-я гвардейская армия.
Враг упорно сопротивлялся, перебрасывая к Кёнигсбергу с Земландского полуострова резервные пехотные и противотанковые части. Однако уже в течение первого дня боев наши войска, продвинувшись на 3-4 км, заняли и блокировали несколько фортов, очистили от врага до полутора десятков прилегавших к городу населённых пунктов и перерезали железную дорогу Кёнигсберг — Пиллау. К вечеру единой оборонительной системы Кёнигсберга фактически уже не существовало. Немцы лихорадочно возводили новые укрепления, баррикадировали улицы, взрывали мосты. Гарнизону крепости было приказано держаться любой ценой. В ночь на 7 апреля фашистское командование попыталось наладить нарушенное управление и привести в порядок свои потрёпанные части. С утра 7 апреля развернулись жаркие бои в пригородах и в самом Кёнигсберге. Отчаявшийся враг предпринимал яростные контратаки, бросая в бой наскоро сколоченные отряды фольксштурма. Гитлеровцы проводили спешную перегруппировку сил и вводили в бой последние резервы, перебрасывая их с участка на участок. Но все попытки остановить штурмующих терпели неудачи. Второй день борьбы за город был решающим. Мы продвинулись ещё на 3-4 км, овладели тремя мощными фортами и заняли 130 кварталов.
Активно действовали наша авиация и артиллерия. Только за один день 7 апреля наша авиация произвела более 4700 самолётовылетов и сбросила на укрепления противника свыше 1600 т бомб. Сражение не утихало ни на час. Под прикрытием темноты наши части атаковали заранее разведанные объекты. Дорогу открывали саперы. Одновременно осуществляла бомбардировку наша авиация, совершившая в ночь на 8 апреля до 1800 самолётовылетов. С грохотом рушились железобетонные укрепления, вспыхивали пожары. Обречённый враг бешено сопротивлялся, переходил в контратаки. Но в пламени, дыму и пыли советские солдаты шли напролом. Преодолев упорное сопротивление врага на внутреннем оборонительном обводе крепости, 43-я армия очистила северо-западную часть города. Одновременно 11-я гвардейская, наступая с юга, форсировала реку Прегель. Теперь вести артиллерийско-миномётный огонь было опасно: можно было ударить по своим. Пришлось артиллерии замолчать, и воины-герои весь последний день штурма стреляли практически лишь из личного оружия, бросаясь в рукопашные схватки. И вот кольцо окружения сомкнулось в западной части города. Остатки гарнизона были отрезаны от опергруппы «Земланд». К концу третьего дня штурма было занято 300 кварталов старой крепости.
8 апреля, стремясь избежать бесцельных жертв, я, как командующий фронтом, обратился к немецким генералам, офицерам и солдатам кёнигсбергской группы войск с предложением сложить оружие. Однако фашисты решили сопротивляться. С утра 9 апреля бои разгорелись с новой силой. 5000 наших орудий и миномётов, 1500 самолётов обрушили сокрушительный удар по крепости. Гитлеровцы начали сдаваться в плен целыми подразделениями. К исходу четвертых суток непрерывных боев Кёнигсберг пал:
На допросе в штабе фронта комендант Кёнигсберга генерал Лаш говорил:
«Солдаты и офицеры крепости в первые два дня держались стойко, но русские превосходили нас силами и брали верх. Они сумели скрытно сосредоточить такое количество артиллерии и самолётов, массированное применение которых разрушило укрепление крепости и деморализовало солдат и офицеров. Мы полностью потеряли управление войсками. Выходя из укрепления на улицу, чтобы связаться со штабами частей, мы не знали, куда идти, совершенно теряя ориентировку, настолько разрушенный и пылающий город изменил свой вид. Никак нельзя было предполагать, что такая крепость, как Кёнигсберг, столь быстро падёт. Русское командование хорошо разработало и прекрасно осуществило эту операцию. Под Кёнигсбергом мы потеряли всю 100-тысячную армию. Потеря Кёнигсберга — это утрата крупнейшей крепости и немецкого оплота на Востоке».
Гитлер не мог примириться с потерей города, объявленного им лучшей немецкой крепостью за всю историю Германии и «абсолютно неприступным бастионом немецкого духа», и в бессильной ярости приговорил Лаша заочно к смертной казни.
В городе и пригородах советскими войсками было захвачено около 92 тыс. пленных (в том числе 1800 офицеров и генералов), свыше 3,5 тыс. орудий и миномётов, около 130 самолётов и 90 танков, множество автомашин, тягачей и тракторов, большое количество различных складов со всевозможным имуществом.
Пока подсчитывались трофеи, в Москву полетело радостное донесение. И в ночь на 10 апреля 1945 года столица салютовала доблести, отваге и мастерству героев штурма Кёнигсберга 24-мя артиллерийскими залпами из 324-х орудий.
В боях за Кёнигсберг советские воины вновь проявили изумительную стойкость, бесстрашие, массовый героизм. За беспримерные подвиги около 200 человек были удостоены звания Героя Советского Союза. Назову некоторых из них: рядовые А. Н. Бордунов, А. А. Людвиченко, В. П. Миронов, П. Е. Павлов, сержанты Ф. С. Игнаткин, И. В. Кутурга, Н. М. Королев, И. Н. Федосов, старшины А. Т. Сучков, А. Е, Черемухин, И. П. Чиликин, лейтенанты И. П. Сидоров, парторг роты Г. Ф. Молочинский, командир батареи А. П. Шубин, командир взвода С. А. Мельников, комсорг батальона А. М. Яналов, командир пулемётной роты Н. А. Катин, командиры стрелковых дивизий генерал-майоры И. Д. Бурмаков и М. А. Пронин, командующий артиллерией 11-й гвардейской армии генерал-лейтенант П. С. Семенов, командиры корпусов генерал-лейтенант М. Н. Завадовский, генерал-майор С. С. Гурьев и многие другие. Командующий 43-й армией генерал-лейтенант А. П. Белобородов и лётчик гвардии старший лейтенант П. Я. Головачев были награждены второй медалью «Золотая Звезда», Тысячи воинов получили ордена, десятки тысяч — медали. Правительственных наград были удостоены многие полки и дивизии, а 97 частям и соединениям присвоено почётное звание Кёнигсбергских. Учреждённая в июне 1945 года медаль «За взятие Кёнигсберга» была вручена всем участникам борьбы за столицу Восточной Пруссии.
После взятия Кёнигсберга в Восточной Пруссии оставалась только земландская группировка врага, имевшая в своём составе 8 пехотных и одну танковую дивизии. 11 апреля я вновь обратился к вражеским войскам с предложением прекратить безнадёжное сопротивление. Вот текст этого обращения:
«К немецким генералам, офицерам и солдатам, оставшимся на Земляне! От командующего советскими войсками 3-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза Василевского.
Вам хорошо известно, что вся немецкая армия потерпела полный разгром. Русские — под Берлином и в Вене. Союзные войска — в 300 км восточнее Рейна. Союзники — уже в Бремене, Ганновере, Брауншвейге, подошли к Лейпцигу и Мюнхену. Половина Германии — в руках русских и союзных войск. Одна из сильнейших крепостей Германии, Кёнигсберг, пала в три дня. Комендант крепости генерал пехоты Лаш принял предложенные мною условия капитуляции и сдался с большей частью гарнизона. Всего сдались в плен 92 000 немецких солдат, 1819 офицеров и 4 генерала.
Немецкие офицеры и солдаты, оставшиеся на Земланде! Сейчас, после Кёнигсберга, последнего оплота немецких войск в Восточной Пруссии, ваше положение совершенно безнадёжно. Помощи вам никто не пришлёт. 450 км отделяют вас от линии фронта, проходящей у Штеттина. Морские пути на запад перерезаны русскими подводными лодками. Вы — в глубоком тылу русских войск. Положение ваше безвыходное. Против вас — многократно превосходящие силы Красной Армии. Сила — на нашей стороне, и ваше сопротивление не имеет никакого смысла. Оно приведёт только к вашей гибели и к многочисленным жертвам среди скопившегося в районе Пиллау гражданского населения.
Чтобы избежать ненужного кровопролития, я требую от вас: в течение 24 часов сложить оружие, прекратить сопротивление и сдаться в плен. Всем генералам, офицерам и солдатам, которые прекратят сопротивление, гарантируются жизнь, достаточное питание и возвращение на родину после войны. Всем раненым и больным будет немедленно оказана медицинская помощь. Я обещаю всем сдавшимся достойное солдат обращение. Мирным жителям будет разрешено вернуться в свои города и села, к мирному труду.
Эти условия одинаково действительны для соединений, полков, подразделений, групп и одиночек. Если моё требование сдаться не будет выполнено в срок 24 часа, вы рискуете быть уничтоженными. Немецкие офицеры и солдаты! Если ваше командование не примет мой ультиматум, действуйте самостоятельно. Спасайте свою жизнь, сдавайтесь в плен.
Командующий советскими войсками 3-го Белорусского фронта
Маршал Советского Союза Василевский.
24 часа по московскому времени. 11 апреля 1945 года».
Ответа на это обращение не последовало. И утром 13 апреля наши войска возобновили наступление. Сосредоточив вдвое превосходящие силы, фронт наносил главный удар в центре, в общем направлении на Фишгаузен, с целью расчленения немецкой группировки и последующего уничтожения её по частям. С севера на юг, плечом к плечу, стояли 2-я и 11-я гвардейские, 5-я, 39-я и 43-я армии. В первый же день наступления оборона противника была прорвана. Не выдержав удара, гитлеровцы 14 апреля начали отход. 17 апреля войска 3-го Белорусского фронта после очередного ожесточённого боя овладели Фишгаузеном. Задача по очищению от противника Земландского полуострова была в основном решена. Личный представитель Гитлера гаулейтер Кох на ледоколе, всю зиму простоявшем наготове, удрал с Земланда в Данию, приказав солдатам биться до последнего. 25 апреля войска 3-го Белорусского фронта при активном участии Балтийского флота овладели крепостью и портом Пиллау (Балтийск) — последним опорным пунктом врага на Земландском полуострове.
Восточнопрусская операция, проведённая в исключительно сложных условиях, явилась одним из показателей огромной боевой мощи Советских Вооружённых Сил и зрелости военного искусства. Она обогатила Красную Армию новым опытом борьбы с сильным врагом, опиравшимся на отлично подготовленную и глубоко развитую в инженерном и огневом отношении оборону в крайне выгодной для него местности. Советским войскам приходилось решать задачу ликвидации неприятеля на большой площади, прижимая его одновременно к Балтийскому морю и к заливам в районе Кёнигсберга. Такая обстановка вынуждала нас прибегать в основном к фронтальным ударам и, как правило, лишала возможности вести действия только на окружение. Это порождало многие трудности, с которыми приходилось считаться при организации и осуществлении операции. Ведущую роль в ней сыграли мощная артиллерия и сильная бомбардировочная авиация. Опыт их применения во взаимодействии с наступающими войсками интересен и поучителен.
Полезен также опыт, который извлекли наземные войска и Балтийский флот из совместных действий на протяжении всей операции. Блокируя побережье Восточной Пруссии, флот наносил удары по важнейшим морским коммуникациям. Особенно активную помощь оказал он наземным войскам в борьбе за Кёнигсберг и военно-морскую базу Пиллау (Балтийск). Следует особо отметить напряженный труд работников войскового, армейского и фронтового тыла. Большая удалённость района боевых действий от основных экономических центров СССР, разрушенные врагом железные дороги, недостаток в вагонах и средствах тяги, неизбежность перегрузки всех эшелонов, направлявшихся в войска, потребовали от работников тыла и железнодорожников предельной мобилизации сил, подлинной самоотверженности. С началом Восточнопрусской операции перед железнодорожными войсками были поставлены три задачи: восстановить железнодорожный путь и все объекты на направлении Гумбиннен — Инстербург — Кёнигсберг; перевести участок Шталлупенен — Гумбиннен на нашу колею с организацией здесь перегрузочного района; срочно восстановить трофейный железнодорожный транспорт и организовать правильную и мобильную его эксплуатацию. Темпы выполнения этих работ играли для фронта исключительную роль.
При подготовке штурма Кёнигсберга поток воинских эшелонов значительно возрос, западноевропейского подвижного состава было явно недостаточно. Железнодорожники в срочном порядке переводили на широкую колею весь путь до Кёнигсберга. Настоящий трудовой героизм проявили они в ходе боев за Кёнигсберг. Уже на третий день после овладения городом наши войска приняли эшелоны, пришедшие сюда по союзной колее. Выполняя задания партии и правительства, железнодорожные войска трудились под прямым огнём врага, а иногда принимали участие и в отражении его контратак. Вот несколько цифр. Во время боевых действий в Восточной Пруссии на направлении 3-го Белорусского фронта было уложено, восстановлено и перешито 552 км главных и станционных путей, восстановлено и введено в действие 64 моста, 5 железнодорожных узлов и 6 пунктов водоснабжения. За этими цифрами — напряженнейший, полный риска труд...
Итак, восточнопрусская цитадель германского империализма пала! Решением Потсдамской конференции глав союзных держав по антигитлеровской коалиции Кёнигсберг и прилегающие к нему районы переданы Советскому Союзу. 25 февраля 1947 года Контрольный совет в Германии, учреждённый державами-победительницами как орган верховной власти в этой стране, единогласно от имени США, Англии, Франции и СССР принял закон о ликвидации Прусского государства. Так было покончено с форпостом германской агрессии. А город Кёнигсберг — бывшая столица прусских королей — носит теперь имя славного ветерана ленинской гвардии Михаила Ивановича Калинина.
На восточнопрусской границе встретил 22 июня 1941 года войну командир 28-й танковой дивизии полковник И. Д. Черняховский. Здесь после трёх с половиной лет борьбы за освобождение Родины от фашистского агрессора он отдал свою жизнь. Ныне имя дважды Героя Советского Союза Черняховского носит бывший Инстербург, над которым 22 января 1945 года взвилось красное знамя черняховцев.
Блестяще сражался при штурме Кёнигсберга 16-й гвардейский стрелковый корпус генерал-майора С. С. Гурьева, ставшего под стенами древней рыцарской крепости Героем Советского Союза. Следующий шаг гвардейцы его корпуса сделали к морской цитадели Пиллау, и на подступах к ней оборвалась жизнь Степана Савельевича. В память о нем прежний Нойхаузен переименован в Гурьевск.
Именем заместителя командира краснознамённого корпуса С. К. Нестерова, погибшего в Восточной Пруссии, назван бывший Шталлупенен.
В январе 1945 года под Гумбинненом немецкая пехота, артиллерия и танки попытались отбросить наступавшие советские войска назад, к Литве. Здесь героически сражалась группа бойцов во главе с капитаном С. И. Гусевым. В жестоком рукопашном бою на подступах к Гумбиннену Сергей Иванович погиб. А через три дня его батальон первым ворвался в Гумбиннен, ставший ныне городом Гусев.
Из Калининграда вдоль Вислинского залива тянется железная дорога. В одном месте она подступает к берегу совсем близко. Когда-то немецкие военные колонисты, изгнав отсюда славян-вармиев, переделали Вармию в Эрменланд и основали возле восточных дюн залива селение Людвигсорт. В марте 1945 года, за двое суток до взятия его нашей танковой ротой, от прямого попадания вражеского снаряда здесь погиб её командир Иван Мартынович Ладушкин. Его имя и носит теперь это селение, на краю которого находится могила славного воина Ладушкина.
Именем капитана П. И. Романова назван Побеттен. Здесь сражался до последней капли крови Пётр Ильич Романов, командир батальона 182-й стрелковой дивизии.
А бывший город Хейлигенбейль носит имя Н. В. Мамонова; Возглавляемый им 331-й стрелковый полк, наряду с другими нашими частями, взломал у этого города мощный узел вражеского сопротивления. Николай Васильевич погиб смертью героя, спасая жизнь своего подчинённого. Прах гвардии полковника Мамонова перевезён в город его имени.
Ушли в прошлое годы войны. А подвиги героев живут. Живут в памяти людей, в названиях улиц, городов, пароходов...
Занятый делами и заботами 3-го Белорусского фронта, я лишь издали имел возможность следить за тем, как развёртывалась Берлинская операция. О ней написано немало исследований и мемуарных книг. Но и до сих пор это крупнейшее явление второй мировой войны привлекает к себе внимание как военных историков, так и читателей. В результате Берлинской операции была разгромлена немецко-фашистская группировка, насчитывавшая около 1 млн. солдат и офицеров. Столица гитлеровской Германии пала, и через несколько дней был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии.
Размышляя над ходом Берлинской операции, я отмечаю в ней ряд характерных особенностей. Прежде всего краткий срок подготовки — всего две недели. Вспомним, что такие операции, как Сталинградская, Белорусская, Ясско-Кишинёвская, Висло-Одерская; готовились не менее одного-двух месяцев. Темпы подготовки и осуществления завершающих операций свидетельствуют о том, что советская военная экономика и Вооружённые Силы достигли к 1945 году такого уровня, который и позволил сделать то, что ранее показалось бы чудом.
Второй особенностью этой операции является оригинальность положенного в её основу стратегического замысла. Войска трёх фронтов — 2-го Белорусского (К. К. Рокоссовский), 1-го Белорусского (Г. К. Жуков) и 1-го Украинского (И. С. Конев) наносили одновременно шесть ударов на 300-километровом фронте. Гитлеровские армии были скованы сразу на всем одерско-нейссенском оборонительном рубеже. В начале операции немецкие войска не были охвачены со всех сторон. И тем не менее маневр на окружение был проведён и доведён до конца. Это явилось новым шагом в развитии военного искусства.
Создавая наступательные группировки, способные быстро взламывать сильную и глубоко эшелонированную оборону неприятеля, наше Верховное Главнокомандование привлекло к участию в них весьма крупные бронетанковые силы. На различных этапах Берлинской операции с нашей стороны в сражениях участвовали 4 танковые армии, 10 отдельных танковых и механизированных корпусов, 16 отдельных танковых и самоходно-артиллерийских бригад, свыше 80 отдельных танковых и самоходно-артиллерийских полков.
Несколько слов об использовании в Берлинской операции танковых армий. В тесном взаимодействии с общевойсковыми эти армии прорывали все 3 оборонительные полосы одерско-нейссенского рубежа; действовали самостоятельно при осуществлении манёвра на окружение берлинской группировки с севера и юга; участвовали в штурме Берлина, сохраняя собственные полосы действий. Опыт этой операции ещё раз убедительно показал нецелесообразность применения крупных танковых соединений в сражении за большой населённый пункт: они теряют здесь свои главные преимущества — ударную силу и манёвренность.
Много интересного для военного искусства дала битва за Берлин и в использовании артиллерии, авиации, радиолокационных средств, в организации материально-технического обеспечения войск и работы тыла.
Несмотря на огромный размах Берлинской операции, стратегическое руководство и координация действий трёх фронтов (19 общевойсковых, 4 воздушные и 4 танковые армии) осуществлялись на высоком уровне. Ставка и Генеральный штаб умело спланировали операцию и уверенно руководили войсками в ходе битвы. Верховное Главнокомандование взяло управление фронтами целиком на себя, непосредственно из Москвы...

 

 

🔥 В ГЕНЕРАЛЬНОМ ШТАБЕ
Особенности работы начальника Генерального штаба во время войны. — Представители Ставки и Генштаб. — Вопросы организационной структуры. — Наша «внутренняя жизнь». — Доклады начальника Генштаба в ЦК партии. — Проблема материального обеспечения операций. — Несколько слов о И.В. Сталине.

С Генеральным штабом у меня связаны самые лучшие годы моей жизни. Переход мой со штабной на командную работу в феврале 1945 года, как я уже отмечал, был обусловлен гибелью И. Д. Черняховского, хотя освобождение меня от обязанностей начальника Генерального штаба произошло не без моей просьбы.
Верховный Главнокомандующий легко дал согласие на это, по-видимому, потому, что Генеральный штаб к тому времени уже имел у себя, в лице А. И. Антонова, кандидата на эту должность, вполне подготовленного, прошедшего хорошую штабную школу и заслужившего за последние полтора года своей работы в должности первого заместителя начальника Генерального штаба высокий авторитет не только в Вооружённых Силах, но и в Центральном Комитете партии, в ГКО и Ставке. Это, во-первых. Во-вторых, по-видимому, потому что война уже приближалась к своему победному концу. Успех же на завершающем её этапе прежде всего зависел от выполнения запланированных и уже разрабатываемых в Ставке и Генштабе операций, особенно Берлинской, с целью разгрома здесь главной группировки войск врага.
Немаловажную роль в создании благоприятных условий для успешного проведения Берлинской операции должен был сыграть 3-й Белорусский фронт. Перед ним, как известно, стояла задача завершить разгром восточнопрусской группировки немецко-фашистских войск и тем самым высвободить часть сил для использования в Берлинской операции. Когда И. В. Сталин предложил мне принять командование войсками этого фронта, я охотно согласился. Главным в этом, конечно, являлись интересы успешного окончания войны. Вместе с тем, сознаюсь, я имел в виду и возможность проверить себя на непосредственном командовании войсками фронта при решении столь серьёзных задач. Склонен думать, что И. В. Сталин также предполагал нечто подобное, поскольку ещё предстояла война против милитаристской Японии.
С большим сожалением я расстался тогда с замечательным коллективом Генерального штаба после почти восьмилетней непрерывной работы в нем. С этим коллективом я встретил и войну, с ним я пережил самые её трудные и тревожные для страны дни, с ним я радовался и нашим первым победам, которые для нас, генштабистов, имели ещё и особый смысл.
Мой уход из Генерального штаба заставляет меня специально остановиться на отдельных сторонах его работы в ту пору, которые не нашли должного освещения в предшествующих главах книги.
Некоторые любители исторической статистики подсчитали, сколько времени я на протяжении войны находился в Генеральном штабе и сколько на фронтах как представитель Ставки. Лично я не делал таких подсчётов. Так вот, оказывается, из 34 месяцев войны 12 месяцев я работал непосредственно в Генеральном штабе и 22 — на фронтах, выполняя задания Ставки.
Отсюда можно сделать два вывода. Кое-кто скажет, что хорошо, когда начальник Генерального штаба бывает много времени в Действующей армии. Другие, напротив, могут заметить: хорошо-то хорошо, но, видно, и спрос с него за работу Генштаба был помягче. А некоторые прямо бросают упрёк Ставке, утверждая, что было бы больше пользы, если бы начальник Генштаба находился, как правило, в Генштабе, чем на фронтах, и что это позволило бы ему лучше обеспечивать такую работоспособность Генштаба, которая требовалась от основного оперативного рабочего органа Ставки Верховного Главнокомандующего.
Действительно, в период войны я часто и подолгу бывал на фронтах, выполняя задания Ставки в качестве её представителя. Бывало это и тогда, когда на том или другом направлении фронта неожиданно создавалась крайне неприятная для нас, опасная в стратегическом отношении обстановка, и Ставка, прежде чем принять соответствующее решение, для уточнения истинного положения и выработки более конкретных и правильных предложений срочно направляла на фронт своих ответственных представителей. Ещё чаще она прибегала к использованию своих представителей при проведении наступательных операций. Как только задумывалась Ставкой где-либо крупная наступательная операция, мы с Г. К. Жуковым, а иногда и другие военачальники, как правило, отправлялись на фронт, сначала для ознакомления с обстановкой, детального изучения противника и данного направления, уточнения замысла, затем возвращались в Ставку для участия в принятии окончательного решения на операцию и для разработки в Генштабе плана, а затем, после утверждения Ставкой директив фронтам, летели на фронт с целью оказания фронтам помощи в её проведении.
В тех конкретных условиях ведения вооружённой борьбы такая практика являлась, я бы сказал, не только правильной, но и необходимой для Ставки и Генерального штаба, так как она позволяла при принятии окончательных решений и при разработке планов проведения операций исходить не только из данных, которые имеются в Центре, но уже в значительной мере учитывать особенности обстановки непосредственно на месте и производить на этой основе более обоснованные расчёты.
Безусловно, нельзя отрицать при этом того, что, часто выезжая на фронт и находясь там, я, как начальник Генерального штаба, не мог принимать непосредственного участия в решении всех вопросов, над которыми обязан был работать аппарат Генштаба, и лишался возможности повседневного общения с его коллективом, а следовательно, и возможности оказывать постоянную, практическую помощь в работе его управлениям и отделам. И это немало беспокоило меня, беспокоило и потому, что я остро чувствовал и воспринимал ту довольно жёсткую, не дававшую каких-либо скидок требовательность, которую предъявлял ко мне Верховный Главнокомандующий почти каждый раз за те или иные упущения или промахи в работе Генерального штаба. Поэтому я, будучи в отрыве от Генерального штаба, принимал все меры к тому, чтобы обеспечить себе возможность для более эффективного руководства его работой. Учитывая порою крайне слабую укомплектованность его руководящими кадрами, вынужден был неоднократно докладывать о своём беспокойстве за Генштаб Ставке Верховного Главнокомандования. Однако И. В. Сталин несколько проще относился к этому моему беспокойству.
Вспоминается хотя бы такой мой разговор с ним на эту тему. Он произошёл в декабре 1942 года, когда с руководящими кадрами в Генштабе было особенно плохо. Назначенные по моей просьбе в том году моими заместителями Н. Ф. Ватутин, а затем и П. И. Бодин, проработав лишь несколько месяцев, решением Ставки были направлены первый командовать войсками Воронежского фронта, а второй начальником штаба Сталинградского, а затем Закавказского фронтов, то есть в обоих случаях туда, где обстановка была наиболее острой.
Перед тем, как выехать на фронт под Сталинград, я вновь обратился к Сталину с просьбой усилить Генштаб руководящими кадрами. В данном случае я просил назначить начальником Оперативного управления и моим первым заместителем по Генштабу поступавшего в моё распоряжение бывшего начальника штаба Закавказского фронта генерал-лейтенанта А. И. Антонова. Ответ Сталина был характерен и запомнился мне:
— Напрасно вы так озабочены работой Генштаба. Главное сейчас для Ставки, для Генштаба, да и для всех — это успешное выполнение проводимых и намеченных нами операций, на них и должно быть сосредоточено все ваше внимание, сюда должно быть направлено и основное внимание Генштаба, к тому же все важнейшее по ним Генштабом уже сделано, а с остальными канцелярскими делами мы как-нибудь справимся и без вас, а когда вы будете необходимы здесь как начальник Генерального штаба при решении новых задач, то не беспокойтесь, мы вас не забудем и. пригласим. Если же у Генерального штаба в процессе его работы встанут какие-либо серьёзные затруднения и появится необходимость помочь ему, то думаю, что вы сможете это сделать и находясь на фронте. А в основном сейчас не вы должны помогать Генштабу, а Генштаб вам.
Но я все же получил тогда согласие Сталина о назначении в Генштаб А. И. Антонова, хотя Сталин лично его не знал.
В условиях столь сложной войны с сильным, первоклассно вооружённым и столь опытным врагом, при крайне быстро меняющейся на фронте стратегической обстановке, начальник Генерального штаба при помощи аппарата Генштаба прежде всего был обязан:
непрерывно держать Верховное Главнокомандование не только полностью в курсе всех основных фронтовых событий, но и, располагая данными всех видов разведки, своевременно предупреждать Ставку о возможных замыслах коварного врага и тем самым оберегать фронт от всяких неприятных и неожиданных осложнений;
всячески обеспечивать Ставке принятие своевременных и правильных стратегических решений, наиболее отвечавших на данном этапе военно-политическим целям войны, сложившейся фронтовой обстановке и вполне осуществимым по силам и средствам; организовать прочное, непрерывное управление войсками со стороны Ставки и всемерно помогать ей успешно и своевременно влиять на ход и развитие стратегической обстановки на фронтах и резко менять её в свою пользу путём неожиданного для врага ввода в действие крупных стратегических резервов или подключением к операции соседних фронтов, а порою и организации новых мощных фронтовых ударов на других стратегических направлениях, приводивших в конечном результате к достижению единой военно-политической цели.
Полагаю, что широко применявшаяся Ставкой в период войны практика посылки начальника Генерального штаба на главные фронтовые направления, где решались основные оперативно-стратегические задачи войны, не только не мешала выполнению им этих основных обязанностей, но, как показал опыт и как я убедился в этом лично, при соответствующей организации его работы на фронте помогала ему в этом, способствовала его более конкретному руководству Генштабом.
Некоторые авторы, критически относящиеся к подобной практике, ссылаются при этом на такой крупнейший авторитет в штабной службе, как Б. М. Шапошников. Да, Борис Михайлович, образно называя Генеральный штаб «мозгом армии», вполне резонно и научно обоснованно говорил, что начальник Генерального штаба должен постоянно быть в центре военных событий, во главе его работы, его проблем, чувствовать пульс борьбы с врагом на всех фронтах и оказывать на неё влияние.
Но вряд ли справедливо усматривать в этих ценнейших советах Б. М. Шапошникова как бы его рекомендации, что наиболее выгодным, целесообразным и постоянным местом для работы начальника Генерального штаба для успешного выполнения им и Генштабом в целом возлагаемых на них ответственнейших задач в период войны могут быть лишь стены Генштаба и Ставки.
Я считаю, в этом вопросе Борис Михайлович полностью разделял линию Ставки. Работая под его непосредственным руководством в течение последних месяцев 1941-го и первой половины 1942 года и имея с ним в дальнейшем до 1945 года постоянную телефонную связь, которая позволяла мне нередко вести разговоры с ним и получать от него необходимые советы, я не мог не убедиться в этом.
По-видимому, существо вопроса, поставленного любителями такой статистики, целесообразно рассматривать не с точки зрения того, мог ли начальник Генерального штаба, находясь на фронтах, выполняя ответственные обязанности представителя Ставки на подготовке и проведению той или иной крупной стратегической операции, одновременно выполнять свои основные обязанности — по руководству Генеральным штабом. Исчерпывающий, утвердительный ответ на этот вопрос даёт ход военных событий, при которых Ставка Верховного Главнокомандования вынуждена была прибегать к этой практике.
Наиболее правильно, на мой взгляд, рассматривать этот вопрос так: каким образом начальник Генерального штаба, выполняя задания Ставки на фронте, находясь зачастую вдали от Генштаба, не оставлял его без своего руководства, без своей помощи.
Вот на этом вопросе я и позволю себе остановиться поподробнее и прежде всего напомню о том, что значительная и притом наиболее ответственная часть поручений, которые приходилось выполнять начальнику Генерального штаба в роли представителя Ставки, в то же время являлась и его прямыми обязанностями, независимо от того, где бы он ни находился. К тому же надо сказать, что во всех случаях такие важнейшие вопросы, связанные с предстоящей крупной операцией, как-то: выработка и подготовка стратегического решения, окончательное рассмотрение и утверждение его Ставкой, а затем и разработка основного плана проведения этой операции, вплоть до оформления соответствующих директив по ней фронтам, проводилась всегда при обязательном и непосредственном участии начальника Генерального штаба.
Хотелось бы в то же время подчеркнуть, что выезд начальника Генштаба на фронт хотя и являлся временным территориальным отрывом его от Генштаба, но такой отрыв благодаря ряду мероприятий, проводимых при этом, не лишал его возможности повседневно и, по оценке Ставки, довольно неплохо руководить деятельностью Генштаба, и особенно при отработке им наиболее важных вопросов. Приведу некоторые факты.
Всякий раз, когда по решению Ставки начальник Генерального штаба отправлялся на фронт для участия в подготовке, а в дальнейшем и в проведении операции, для него на одном из фронтов, действия которых он обязан был координировать, организовывался командный пункт. Пункт всегда имел мощный узел связи, обеспечивающий устойчивую постоянную линейную и радиосвязь с Москвой — Ставкой, Генштабом, органами Наркомата обороны, с правительством и другими наркоматами, а через узел связи Генштаба и со всеми другими фронтами и армиями и со штабами военных округов на территории страны. Этот узел связи в период Сталинградской битвы, в сражениях на Верхнем Дону, на Курской дуге, при освобождении Донбасса, во время действия советских войск по освобождению Левобережной и Правобережной Украины, Крыма, Белоруссии и Прибалтики да и в других операциях, как правило, обслуживался хорошо подготовленными и богато оснащёнными частями связи.
Наряду с вполне достаточными для выполнения указанных задач средствами проводной связи хорошо были представлены в этих частях и средства радиосвязи, к которым в нужных случаях не пренебрегали прибегать Генштаб и Ставка Верховного Главнокомандования.
Сошлюсь хотя бы на уже упоминавшийся факт. В ночь на 24 августа 1942 года я имел разговор с Верховным Главнокомандующим по радио и доложил ему о крайне серьёзном положении, создавшемся у стен Сталинграда, о мерах, которые предпринимались нами и фронтом на месте для спасения города, и о том, что необходимо было срочно получить для этого от Ставки. И это было в тот период войны, когда Генштаб и Ставка вынуждены были вести борьбу с так называемой «радиоболезнью», которой ещё страдало немало командиров войсковых частей, соединений и даже армий. Приблизительно к этому периоду относится решение Ставки Верховного Главнокомандования, обязывающее ввести личные радиостанции командиров корпусов и дивизий и командующих фронтов и армий, по которому, где бы ни был командующий или командир, личная радиостанция всегда должна была находиться при нем, а вместе с радистами на радиостанции обязательно должны были быть офицер оперативного отдела и шифровальщик.
Прочная техническая связь с Генштабом обеспечивала мне, как начальнику Генштаба, возможность неоднократно в сутки заслушивать доклады руководящих его лиц — о всех важнейших событиях, происходящих на фронтах, о постоянной деятельности Ставки, о важнейших донесениях и просьбах, поступающих от фронтов в адрес Ставки и Генштаба, о ходе выполнения тех или иных заданий Ставки, о ходе формирований, о состоянии стратегических резервов и обо всех основных затруднениях, с которыми сталкивался Генштаб в процессе своей работы. Тут же давались мною Генштабу все необходимые указания по обсуждаемым вопросам.
Большую помощь в деле руководства работой Генштаба в мою бытность на фронте оказывали мне систематические приезды ответственных работников Генштаба. Эти их выезды на фронт, практиковавшиеся до февраля 1945 года, проводились по их инициативе с моего разрешения или по моему вызову, а иногда и по указаниям Ставки Верховного Главнокомандования. Как правило, основными причинами таких посещений являлись доклады о разрабатываемых Генеральным штабом проектах или указаниях, подлежащих утверждению Ставкой, или проектах руководящих директив или указаний, исходящих от Генерального штаба в войска, а также рассмотрение и других вопросов работы Генерального штаба, в том числе укомплектования или перемещения кадров в нем.
Одновременно при отъезде на фронт в помощь мне направлялась от Генерального штаба группа хорошо подготовленных офицеров. Состав этой группы подбирался в зависимости от характера и задач проводимой операции, а главным образом от важности того направления, на котором запланирована данная операция. Эта группа оказывала мне огромную помощь. Особенно памятна отличная работа при проведении Сталинградской битвы А. А. Грызлова, К. Ф. Васильченко, С. М. Енюкова, а при проведении в последующем других операций, под руководством состоявшего при мне для поручений генерала М. М. Потапова, группы офицеров — А. С. Беляцкого, К. И. Храмцовского, А. Н. Орехова, А. М. Хромова, А. С. Орлова, С. А. Лялина и других.
Немалую помощь мне и другим представителям Ставки оказывали работавшие при штабах фронтов, армий, отдельных корпусов, а иногда и дивизий постоянные представители Генерального штаба. Эти командиры так называемого «корпуса офицеров Генерального штаба» давали нам, представителям Ставки, а одновременно и Генеральному штабу немало дополнительных, очень ценных и наиболее объективных сведений о ходе боевой обстановки, о противнике, о положении и состоянии своих войск, об их обеспеченности всем необходимым для выполнения поставленных перед ними задач.
Большую пользу нам, ответственным представителям Ставки, оказывали назначаемые каждый раз Ставкой представители от родов войск. Вместе со мной в большинстве случаев работали: от ВВС — начальник штаба и заместитель Главкома ВВС Ф. Я. Фалалеев, заместитель командующего артиллерией Красной Армии М. Н. Чистяков, командующий БТ и МВ Я. Н. Федоренко или его заместитель.
Рассматривая роль представителей Ставки при проведении той или иной операции, должен отметить ту огромную помощь, которую мы получали, работая на фронте, от Верховного Главнокомандования. Уже одно то, что Ставка требовала от нас ежесуточно к 24 часам телеграфных отчётов о своей деятельности на фронте, обязывало нас иметь с ней самую прочную и непрерывную связь. Но этими донесениями наша связь с Верховным Главнокомандованием, особенно у Г. К. Жукова и у меня, далеко не исчерпывалась. Лично я телефонные разговоры со Сталиным часто вёл по нескольку раз в сутки. Их содержанием было обсуждение хода выполнения заданий Ставки на тех фронтах, на которых в данный момент мы её представляли, рассмотрение военных действий на остальных фронтах, целесообразности подключения к проводимой операции соседних фронтов или организации новых мощных ударов по врагу на других стратегических направлениях; обсуждались также вопросы состояния и использования имеющихся резервов Верховного Главнокомандования, создания новых крупных резервов, боевого и материального обеспечения войск, назначения или перемещения руководящих кадров в Вооружённых Силах и другие.
Касаясь вопросов связи со Сталиным, не преувеличу, если скажу, что, начиная с весны 1942 года и в последующее время войны, я не имел с ним телефонных разговоров лишь в дни выезда его в первых числах августа 1943 года на встречи с командующими войсками Западного и Калининского фронтов и в дни его пребывания на Тегеранской конференции глав правительств трёх держав (с последних чисел ноября по 2 декабря 1943 года).
Поскольку я затронул вопрос о работе представителей Ставки, будет уместно, хотя бы коротко, остановиться на их взаимоотношениях с Генеральным штабом.
Ответственный представитель Ставки всегда назначался Верховным Главнокомандующим и подчинялся лично ему. Но как только он получал указания и задачу на выезд в войска, он, как правило, отправлялся в Генштаб, чтобы ознакомиться со всеми сведениями, необходимыми для успешной работы. В Генеральном штабе он детально изучал замысел операции, план проведения её по этапам, задачи, которые предстояло решать тем фронтам, на которые он направлялся, знакомился с задачами соседних фронтов. Немало внимания представитель Ставки уделял вопросам материального обеспечения операции и особенно резервам, на которые эти фронты могли рассчитывать в ходе операции, так как знал, что командующие фронтами всегда проявляли к ним повышенный интерес, да и сам он отлично сознавал их значение в успешном решении задач операции.
От Генерального штаба представитель Ставки получал все необходимое для организации его командного пункта (обеспечение его средствами связи, подбор рабочего аппарата), то есть все то, от чего во многом зависела его плодотворная работа в войсках.
Для изучения этих вопросов в Генштаб приходили почти все представители Ставки, но, пожалуй, наиболее активным в этом был Г. К. Жуков. Он, не считаясь с тем, что являлся заместителем Верховного Главнокомандующего, не уходил от нас, пока не ознакомится с планом операции, не получит всего того, что ему требовалось от Генштаба. Много работали в Генштабе перед выездом в войска С. К. Тимошенко, Н. Н. Воронов и другие. От К. Е. Ворошилова по его указанию обычно работали в Генштабе его помощники, к тому же почти во всех случаях его сопровождал при выездах в войска ответственный представитель Генерального штаба.
Представители Ставки, располагая всеми данными о возможностях, замысле и планах Верховного Главнокомандования, оказывали существенную помощь командующим фронтами в выработке и принятии наиболее правильных оперативных решений, вытекающих из общего плана стратегической операции. Большую работу они проводили по разрешению на месте сложных вопросов стратегического взаимодействия между фронтами, видами Вооружённых Сил и родами войск, исходя из общего замысла Ставки на операцию. И конечно, командующие войсками фронтов получали от них помощь в обеспечении войск всем необходимым для выполнения задач. При подготовке и при проведении операции у командования фронтов возникало немало вопросов, требующих компетенции Верховного Главнокомандования и Наркомата обороны. При участии представителя Ставки они решались значительно быстрее.
В ходе осуществления операции представители Ставки также обращались в Генштаб. Вопросы были разные, но чаще всего интересовались, как обстоит дело с ходом выполнения задач соседними фронтами, с резервами, с поступлением в распоряжение командующих фронтами боевой техники, и особенно боеприпасов и горючего.
Все доклады представителей Ставки Верховному Главнокомандующему обязательно поступали в Генеральный штаб и докладывались И. В. Сталину. В свою очередь Генеральный штаб считал своим долгом и обязанностью оказывать представителям Ставки постоянную практическую помощь в их работе.
Кроме ежедневных докладов Ставка не требовала от своих представителей в войсках никакой отчётности. Но ежедневные доклады о проделанной работе за сутки и с предложениями по ходу военных действий являлись обязательными. И. В. Сталин, как я уже отмечал, строго взыскивал за то, если представитель Ставки задержится с присылкой доклада хотя бы на несколько часов.
Итоговые доклады по операции, как правило, с участием представителей Ставки и командующих фронтами, готовились Генеральным штабом.
Функции представителя Ставки не были неизменными. До июля 1944 года на нем, как уже говорилось ранее, лежала обязанность оказывать помощь командованию фронтов в подготовке и проведении операции, а также в налаживании чёткого и постоянного взаимодействия фронтов и видов войск. Ни Г. К. Жуков, как заместитель Верховного Главнокомандующего, ни я, как начальник Генерального штаба и заместитель наркома обороны, ни тем более другие представители Ставки не имели права принимать в ходе операции какое-либо новое принципиальное решение, проводить его в жизнь без санкции Верховного Главнокомандующего. И, более того, если представитель Ставки видел необходимость усилить войсками один фронт за счёт другого, даже в том случае, когда речь шла всего лишь об одной дивизии или о каком-либо специальном соединении, он не мог этого сделать без разрешения Верховного Главнокомандующего. А если такие попытки и были, то, как правило, командующий фронтом, у которого намеревались взять войска, сейчас же звонил Сталину, возражал и жаловался, что его «грабят». Не мог представитель Ставки самостоятельно изменить в интересах проводимой операции и установленные Ставкой разграничительные линии между фронтами.
Изменения в функциях представителей Ставки произошли в период Белорусской операции, когда Станка поручила Г. К. Жукову не только координировать действия 2-го и 1-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов, но и руководить ими, а мне то же самое было поручено в отношении войск 3-го Белорусского, 2-го и 1-го Прибалтийских фронтов. В связи с этим объем наших обязанностей, как представителей Ставки, а вместе с тем и ответственность значительно возросли.
После расширения прав представитель Ставки просто приказывал провести необходимую переброску войск, и приказ выполнялся. Так же просто решались и другие вопросы в интересах проводимой операции.
Расширение функций представителей Ставки позволило повысить конкретность и оперативность стратегического руководства войсками.
В оценках деятельности представителей Ставки имеются и отрицательные. Некоторые из командующих войсками фронтов говорили, правда уже после войны, что представители Ставки являлись чуть ли не лишним звеном в системе стратегического руководства вооружённой борьбой и будто бы лишь усложняли их работу. В таких утверждениях, по моему мнению, отсутствует должная объективность.
Значение института представителей Ставки определяется не только тем, что они оказывали помощь в проведении стратегических операций на решающих направлениях, хотя это само по себе очень важно и вряд ли можно всерьез не соглашаться с таким мнением. Представители Ставки играли также большую роль в неуклонном претворении замысла и всего плана операции, в подчинении интересов того или иного фронта общим интересам успешного проведения операции, задачам Верховного Главнокомандования.
Начиналось в данном случае все с точных и объективных докладов представителей Ставки Верховному Главнокомандующему об обстановке на фронте, практических выводах командования по оценке врага, по осуществлению плана операции, вопросах взаимодействия фронта с соседними фронтами и внутри фронта между различными видами войск, об использовании резервов и т. д.
Основываясь на докладах и представителей Ставки, и командующих фронтами, Верховное Главнокомандование получало более точные сведения о всех событиях на фронте, о ходе операции и могло принимать правильные решения.
Когда нужно, представители Ставки активно вмешивались в процесс фронтового планирования и выступали против того, чтобы просить от Ставки дополнительных резервов и другую помощь при осуществлении замысла Ставки. Приведу хотя бы один довольно характерный пример этого из своей практики. Это было весной 1944 года во время борьбы за Правобережную Украину и при подготовке операции по освобождению Крыма. Я в то время, будучи начальником Генштаба, являлся представителем Ставки по координации боевых действий 3-го и 4-го Украинских фронтов. Как уже сказано в книге, задача по освобождению Крыма была возложена Ставкой на войска 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии, Черноморский флот, Азовскую флотилию и партизан Крыма. На основе, казалось бы, тщательного изучения сил, группировки и состояния обороны противника в Крыму решение по использованию необходимых сил и средств 4-го Украинского фронта для этой цели было принято командованием фронта и мною в феврале 1944 года и тогда же было утверждено Ставкой. В марте командование фронта и армий приступило к практической подготовке войск к проведению этой операции. В конце марта Верховный Главнокомандующий обязал меня встретиться с маршалом К. Е. Ворошиловым, являвшимся представителем Ставки при Отдельной Приморской армии, действовавшей на керченском направлении, с тем чтобы детально отработать с ним все вопросы, касающиеся взаимодействия в операции войск 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии. Я в то время находился в войсках 3-го Украинского фронта, проводившего Одесскую наступательную операцию. Наша встреча состоялась 29 марта в Кривом Роге, куда по указанию Верховного Климент Ефремович прибыл из Тамани поездом.
После ознакомления с составом сил и средств 4-го Украинского фронта и с теми задачами, которые предстояло ему решать, К. Е. Ворошилов усомнился в реальности успешного выполнения имевшимися силами спланированной фронтом и утвержденной Ставкой операции. Дальнейшее обсуждение плана операции в целом и увязку действий фронта с Отдельной Приморской армией мы по предложению Климента Ефремовича решили продолжить на следующий день в Мелитополе с привлечением командования 4-го Украинского фронта.
При этой встрече после подробного доклада командующего фронтом Ф. И. Толбухина о плане проведения операции К. Е. Ворошилов сразу же поставил перед ним вопрос, достаточно ли хорошо знает он и его штаб противника, с которым придется иметь дело, и уверен ли он, что имеющимися силами фронт сможет выполнить поставленные задачи. При этом он сослался на то, что он с войсками Отдельной Приморской армии на керченском направлении, имевшими значительное превосходство в силах над противником, многократно пытались прорвать оборону врага, но успеха не имели.
— Уверен, что и вам, — закончил Климент Ефремович, — с вашими силами не удастся это, и вы подведёте Ставку.
После такого выступления авторитетнейшего маршала Ф. И. Толбухин заколебался, заколебался и его начальник штаба С. С. Бирюзов, заявляя, что, конечно, силёнок маловато и было бы куда лучше, если бы их добавили. Меня это встревожило, и я напомнил командованию фронта, что все расчёты, на которых строился утверждённый Ставкой план операции, исходили не только от меня, но и прежде всего от них и что при представлении этого плана в Ставку, да и по сей день уверенность в успехе операции была полная.
— Чем же объяснить изменение вашего отношения к плану операции?
В ответ К. Е. Ворошилов заявил, что вводить в заблуждение Ставку он не позволит и считает своим долгом доложить Ставке о своих сомнениях и сомнениях командования фронтом. После этого он предложил мне присоединиться к его мнению. Я заявил, что сомнения в успехе операции считаю совершенно необоснованными и напрасными и ставить о них в известность Ставку и просить у нее дополнительные силы не буду. Заявил и о том, что если Ф. И. Толбухин отказывается от ранее принятого нами решения на проведение операции, то я готов прямо отсюда доложить Ставке об этом и просить не изменять утверждённого плана операции и сроков для её проведения и возложить на меня непосредственное её проведение и командование войсками 4-го Украинского фронта. Такое заявление подействовало не только на Ф. И. Толбухина, но и на К. Е. Ворошилова. Он сказал, что не будет вмешиваться в действия 4-го Украинского фронта, а выскажет свои опасения в примечании к нашему донесению в Ставку, хотя и от этого потом отказался.
Что касается сроков проведения операции по освобождению Крыма, то решили просить разрешения Ставки начать её войсками 4-го Украинского фронта на Перекопе и Сиваше 5 апреля, а на керченском направлении, по настойчивой просьбе Климента Ефремовича, через 2–3 дня после этого, то есть после того, как войска 51-й армии возьмут Джанкой и будут развивать наступление на Симферополь.
Операция по освобождению Крыма, как известно, была осуществлена успешно.
Ещё раз считаю возможным заметить, что подобная практика, когда начальник Генерального штаба значительную часть времени находился на фронте в роли представителя Ставки, может, и не является лучшей формой его деятельности, но я не решусь её осуждать. В тех конкретных условиях, как я уже и говорил, это, видимо, было неизбежно и способствовало конкретному оперативному руководству военными действиями со стороны Верховного Главнокомандования.
Генеральный штаб за годы войны проделал огромную работу, причём особенно она была плодотворной в период наступательных действий Вооружённых Сил СССР. Но прежде, чем стать эффективным оперативным органом Верховного Главнокомандования, он прошёл путь поисков своего места в стратегическом руководстве, своей организационной структуры, методов своей работы.
Мне приходилось слышать, что эти вопросы в предвоенные годы не были достаточно глубоко решены, а потому-де, как только страна вступила в войну, Генштаб был вынужден перестраиваться.
В принципе, полагаю, нет ничего необычного в том, что с началом войны Генеральный штаб в какой-то мере перестраивается, ищет более совершенные структуру и методы своей деятельности, Как бы ни была глубоко продумана его работа в мирное время, война неизбежно заставляет вносить те или другие изменения. Это объективно необходимые изменения, идущие на пользу делу.
Как только началась война, существовавшие в Генеральном штабе отделы Северо-Западный, Западный, Юго-Западный, Ближневосточный и Дальневосточный были упразднены и взамен них созданы направления по числу фронтов. Этой реорганизации требовали интересы руководства вооружённой борьбой.
Принёс также пользу созданный, хотя и временно, институт представителей Генерального штаба на фронтах, в армиях, отдельных корпусах и дивизиях.
Но поскольку война вначале пошла не так, как хотелось бы, поиски лучшей организационной структуры иногда велись поспешно и были не совсем оправданы. Опыт показал, что можно было бы не идти на создание с независимыми от Генштаба функциями Главного управления формирования и укомплектования войск, а также на передачу Управления военных сообщений в Главное управление тыла Вооружённых Сил. Генштаб после этих введений смог больше времени уделять решению оперативно-стратегических вопросов. Но сразу же возникли организационные трудности. То, что за Генштабом были оставлены функции контроля за этими управлениями, оказалось недостаточным для решения по существу задач формирования и укомплектования войск и организации перевозов.
Дело в том, что план организационных мероприятий и укомплектования непременно должен быть увязан с оперативными задачами Вооружённых Сил и удовлетворять тем требованиям, которые предъявляет к организации и вооружению войск современный бой, а так как всеми этими данными в полной мере мог располагать только Генеральный штаб, следовательно, и разрабатываться этот план мог не где-либо, а только в Генштабе. Ещё сложнее обстояло с военными сообщениями, потому что план объёма и направления перевозок, и особенно оперативных, мог готовиться только в Генеральном штабе. Перед Московской битвой начальник тыла А. В. Хрулев с работниками Наркомата путей сообщения си-. дели у меня в кабинете и вместе с работниками Генштаба составляли план перевозок резервов оружия, боевой техники, боеприпасов и т. д. И так случалось каждый раз, когда приступали к подготовке очередной операции.
В годы войны трудно и практически неоправданно отделять от Генштаба как организационно-мобилизационную работу, так и военные сообщения. Поэтому уже в 1943-1944 годах, когда был накоплен достаточный опыт стратегического руководства, они вновь стали составными частями аппарата Генерального штаба. И. В. Сталин легко дал согласие на возвращение к той структуре Генерального штаба, которая в принципе была разработана в предвоенные годы и с которой мы встретили войну.
Бывало и так, что ненужность новых введений становилась очевидной почти сразу же. В первые дни войны по указанию Сталина был образован институт советников начальника Генерального штаба на положении его внештатных заместителей. Их было шесть. Для такой роли подобрали подготовленных и авторитетных военачальников. Они самым серьёзным образом отнеслись к своему назначению и горели искренним желанием помочь Генеральному штабу. Но на практике получалось так, что приходит тот или другой советник к начальнику Генштаба, усядется и начинает высказывать, что, по его мнению, делается неверно и что нужно делать, как организовать работу Генштаба и управление войсками. Советники не несли ответственности ни за работу Генштаба, ни за деятельность командования фронтов, ни за состояние войск. Пришлось отказаться от такого института.
Не принесли желаемых результатов, как уже об этом говорилось ранее, главные командования направлений, созданные в начале июля 1941 года.
Несмотря на то, что главкомами направлений были назначены наиболее опытные и авторитетные военачальники — К. Е. Ворошилов, С. М, Будённый и С. К. Тимошенко, наладить более конкретное и оперативное руководство через них не удалось и не удалось главным образом потому, что они не были наделены соответствующими полномочиями и у них не было для этого ни сильных, работоспособных штабов, ни резервов, чтобы активно воздействовать на военную обстановку. А так как события на фронтах менялись быстро, то Ставка, как правило, не имела возможности давать директивы фронтам через промежуточное звено, а вынуждена была обращаться непосредственно к исполнителям — командующим фронтами. Поэтому к лету 1942 года, как я отмечал, главные командования стратегических направлений были расформированы, и Ставка взяла на себя непосредственное руководство фронтами.
Несколько иначе произошло с управлением войсками на Дальнем Востоке. Здесь, при чрезмерной удалённости командования фронтов от Ставки, при крайне ограниченных по тому времени надёжных средствах связи Москвы с Дальним Востоком, при единой стратегической цели, которую решали войска фронтов, Главное командование советских войск Дальнего Востока, по оценке Ставки и ГКО, полностью себя оправдало.
Затрону ещё один вопрос, хотя он и не прямо связан с организационной структурой. Осенью 1941 года решением Ставки были расширены права и обязанности главнокомандующих и командующих родами войск Вооружённых Сил и некоторых начальников главных управлений Наркомата обороны, а сами они возведены в ранг заместителей наркома обороны.
Такая мера в принципе, казалось бы, давно назревала, и мы не возражали против неё. Но очень скоро почувствовали, что в ней не все продумано до конца. Когда каждый главнокомандующий войсками Вооружённых Сил и начальники многих Главных управлений стали заместителями наркома, в их действиях временами проглядывалась склонность к автономным решениям. Каждый из главнокомандующих и начальников главных управлений был, как и начальник Генштаба, в ранге заместителя наркома обороны и не всегда считался с указаниями начальника Генерального штаба, даже санкционированными Ставкой.
Подобные ненормальные отношения тормозили руководство Вооружёнными Силами. Пришлось доложить И. В. Сталину. В результате последовало новое решение. Как только было сокращено количество заместителей наркома обороны до двух, все встало на своё место.
Вряд ли нужны какие-то советы или выводы по поводу организационной структуры Генштаба в годы войны. Структура Генштаба — величина не неизменная. Все объективно необходимые изменения в ней обусловливались интересами повышения роли Генштаба в руководстве вооружённой борьбой. Своё слово в этом сказали и трудное начало войны, и огромный размах военных действий — от моря и до моря.
При всем этом ясно одно. Пусть иногда у нас принимались не совсем удачные организационные решения, но структура Генштаба, как и Наркомата обороны в целом, обеспечивали Верховному Главнокомандованию оперативное и весьма эффективное руководство вооружённой борьбой.
Правда, поначалу нашу работу осложняла некоторая недооценка И. В. Сталиным значения и места аппарата Генштаба в руководстве фронтами, да и в деятельности самого Верховного Главнокомандования. Как только страна вступила в войну, начальник Генштаба Г. К. Жуков был направлен на Юго-Западный фронт для помощи командованию фронтом в организации отпора врагу. Бывший до осени 1940 года начальником Генштаба Б. М. Шапошников отбыл на Западный фронт представителем Главного командования. Народный комиссар обороны С. К. Тимошенко был назначен главнокомандующим Западным стратегическим направлением. Первого заместителя начальника Генерального штаба генерала Н. Ф. Ватутина откомандировали на Северо-3ападный фронт, где он через некоторое время был назначен начальником штаба этого фронта. Заместитель начальника Генштаба В. Д. Соколовский и начальник Оперативного управления Г. К. Маландин с группой работников этого управления отбыли на Западный фронт. Из Генерального штаба также был откомандирован на фронты ряд квалифицированных работников.
Конечно, фронту нужно было дать самые подготовленные и сильные кадры. ЦК партии неуклонно проводил линию подбора на должности командующих, членов военных советов и начальников штабов фронтов и армий хорошо зарекомендовавших себя на практической работе военачальников. Командующие войсками фронтов нуждались в советах, помощи, в налаживании связи с Верховным Главнокомандованием, и эта задача возлагалась на посылаемых в первые дни войны представителей Наркомата обороны и Генерального штаба.
Но Генеральный штаб также являлся исключительно важным звеном стратегического руководства. Оставлять его хотя бы на несколько дней совершенно без руководящих работников было неправильно. Его роль как оперативного органа Верховного Главнокомандования была очень велика. Нужно иметь в виду, что вторая мировая война предъявила невиданно высокие требования к штабам, особенно высшим. Возросла не только потребность в централизованном, едином руководстве военными действиями. Неизмеримо поднялось значение Генерального штаба в разработке планов кампаний и операций, в обобщении и распространении опыта войны. В гигантских размерах увеличился и объем его организаторской работы. Не ошибусь, если скажу, что ни в одной войне прошлого не предъявлялись столь высокие требования к генштабам, как в минувшей. Вторая мировая война в определенном роде являлась и войной штабов.
На практике же, к сожалению, наш Генштаб, оставшись в первые дни войны без своих ответственных руководителей, которые могли бы с успехом представлять его в Верховном Главнокомандовании, работал далеко не так, как требовалось.
В июньские и июльские дни 1941 года мне, как первому заместителю начальника Оперативного управления, приходилось не раз за сутки бывать у нового начальника Оперативного управления В. М. Злобина. Я его хорошо знал по учёбе в Академии Генерального штаба и по совместной поездке в Германию в 1940 году. Это был очень способный, подготовленный, опытный и трудолюбивый, судя по прежней и последующей работе, командир, отличный штабник и хороший товарищ, пользовавшийся авторитетом в коллективе наркомата. Но когда я докладывал ему сведения, получаемые с фронта, и проекты предложений по ним от себя и работников управления, меня каждый раз поражало его спокойствие, казавшееся равнодушием ко всему происходящему. Правда, он внимательно выслушивал, обсуждал доклад, соглашался с ним, делал иногда довольно дельные замечания, но почти всегда кончал одним и тем же:
— Ну хорошо, а что же дальше? Что я буду делать с этими нашими предложениями, если меня никто слушать не хочет, если все решается без нас, наверху? Мы, по существу, превратились в простых технических передатчиков не только принимаемых, но и уже оформленных там решений.
Убеждён, что активное использование В. М. Злобина, а через него и всего коллектива Оперативного управления, равно как и коллективов других управлений Генштаба, принесло бы значительную пользу и, быть может, избавило бы Верховное Главнокомандование от некоторых просчётов и ошибок в первые месяцы войны.
Несколько слов о внутренней жизни Генерального штаба.
Коллектив Генштаба являлся сплочённым и дружным. Многое для этого делали его политотдел и партийные организации управлений и отделов. Но поскольку генштабисты представляли живой, растущий коллектив, у него постоянно возникали свои проблемы.
На первых порах работу аппарата осложняли так называемые «фронтовые настроения». Я не рассматриваю их в отрицательном плане, они являлись выражением высоких патриотических чувств генералов и офицеров Генштаба. Но они создавали не совсем рабочую атмосферу в тех управлениях и отделах, куда пришли в начале войны выпускники Академии Генерального штаба. Многие из них считали своё пребывание в Генштабе временным и настойчиво добивались откомандирования на фронт. Они, конечно, сознавали, что служить в Генштабе — высокая честь, но фронт все же тянул их больше. Они, как советские патриоты, хотели скорее включиться в непосредственную борьбу с врагом. Мотивом у таких генералов и офицеров являлось: на фронте идет борьба, там больше нужны кадры, знания, а мы тут сидим с бумагами. Руководство Генштаба, политотдел были вынуждены провести работу, чтобы изжить фронтовые настроения. Мне пришлось выступить на общем партийном собрании со специальным докладом о роли генштабиста в ходе войны, показать смысл и назначение его работы в руководстве вооружённой борьбой. А ряд молодых офицеров, которые очень рвались на фронт, все же пришлось откомандировать, и они в своем подавляющем большинстве показали себя там с самой лучшей стороны, отдельные из них снискали известность и признание как полководцы. Основная же масса молодых офицеров и генералов закрепилась в аппарате, и из них выросли квалифицированные работники Генштаба. Они также заслужили всеобщее признание, а некоторые стали в дальнейшем видными советскими военачальниками.

 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10


  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(0 голосов, в среднем: 0 из 5)

Материалы на тему