fbpx

КРУШЕНИЕ КАНТОКУЭНА | ПОВЕСТЬ О СОВЕТСКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЕ

Вступление

писатель-баталист,
ветеран Великой Отечественной войны.

Продолжение повести.

Текст статьи

АНДРЕЙ ЖАРИКОВ, писатель-баталист, ветеран Великой Отечественной войны.Максима Алексеевича Пуркаева, участника гражданской войны, маршал Василевский знал хорошо. Член партии с 1919 года, Пуркаев был в начале войны начальником штаба Юго-Западного фронта, командовал армиями, а затем Калининским фронтом. С 1943 года он на Дальнем Востоке и, пожалуй, лучше многих, присутствовавших здесь, знал театр военных действий.
Главком Василевский обратился к Н.Г. Кузнецову:
— А теперь послушаем, как развиваются события у моряков.
Николай Герасимович Кузнецов хорошо понимал, что в данном случае необходимо заслушать доклад командующего Тихоокеанским флотом адмирала И.С. Юмашева. И, посмотрев на него, сказал:
— Прошу, Иван Степанович. И немного поподробнее о высадке морских десантов...
Адмирал Юмашев взял указку, не торопясь подошёл к стеклянной карте.
— Прошу вас, товарищ Маршал Советского Союза, — обратился он к Василевскому, — утвердить моё решение на высадку десантов в Юки, Расин и Сейсин, чтобы помешать отходящим войскам противника переправиться морем в Японию.
— Желательно бы услышать характеристику этих объектов, — сказал Василевский.
Адмирал Юмашев доложил, что порты и базы Северной Кореи, расположенные в ста сорока — двухстах километрах от Владивостока, имеют хорошо оборудованные гавани, на которых базируются японские боевые корабли и суда. Противодесантная оборона гаваней и прилегающего побережья состоит у противника из отдельных опорных пунктов с большим количеством дотов и дзотов. Гарнизоны портов многочисленны и могут быть усилены за счёт отступающих войск. Города опоясаны двумя линиями обороны и минными полями, дотами и дзотами.
— Высадка десантов в значительной мере облегчит нам дальнейшее наступление вдоль побережья, — послышался голос маршала Мерецкова.
Эта идея была поддержана Юмашевым. Он подчеркнул, что действия десантов согласованы планом взаимодействия фронта и флота и, продолжая доклад, сказал, что безраздельное господство в воздухе советской авиации, а также большие потери японского флота в транспортных судах привели к нарушению морских коммуникаций, связывающих Японию с Северной Кореей, Южным Сахалином и Курильскими островами.

Когда Юмашев закончил свой доклад, но все ещё стоял возле карты, маршал Василевский облегчённо вздохнул.
— Думаю, что Тихоокеанский флот успешно решает свою задачу. Благодарю вас, товарищ командующий флотом. Но впереди ещё сложная операция по очистке Южного Сахалина и Курильских островов. А что нам скажут авиаторы? И неплохо бы открыть окно. Пусть заглянет дневной свет. А в Москве сейчас ночь...
Совещание неожиданно было прервано. Маршала Василевского вызывала Москва.
Для переговоров с Генеральным штабом была подготовлена специально оборудованная комната. На столе возле телефона мигало небольшое табло: «Вызывает Верховный Главнокомандующий».
— Докладываю, товарищ Сталин. Войска фронтов и флот действуют по утверждённому плану.
Главком Василевский спокойно и чётко доложил о ходе операций на всех трех фронтах, о подготовке к высадке крупных десантов.
— Товарищ Василевский, благодарю вас за подробный доклад, — сказал Сталин, и голос его был слышен так ясно, словно он был в соседней комнате. — Наступление наших войск против Квантунской армии в Маньчжурии, на Ляодунском полуострове и в Северной Корее должно вестись с возможной быстротой до тех пор, пока японские войска действительно не прекратят сопротивления, не сложат оружия и не сдадутся в плен.
— Все будет выполнено, — ответил Василевский, пользуясь небольшой паузой.
— И ещё, товарищ Василевский, — заметил Сталин. — Срочное освобождение Южного Сахалина и всей гряды Курильских островов приобретает особо важное для нас значение. Согласуйте с начальником Генерального штаба содержание ответа на радиограмму штаба Квантунской армии о согласии капитулировать. Пока японское правительство только говорит об этом, а войска сопротивляются...
Десантники батальона морской пехоты, в котором начал службу восемнадцатилетний Слава Котин, на ночь разместились в трёхэтажной школе. По стёклам барабанил дождь, за окном вспыхивали молнии. Здание сотрясалось от ударов грома, и Славе казалось, что к берегам подошли японские корабли и палят из пушек по городу. Потом обуревала страшная мысль: а может, в эту дождливую тёмную ночь американцы бомбят японские острова атомными бомбами и грохот доносится до нашего Приморья...
О том, что на японские города Хиросиму и Нагасаки были сброшены американские атомные бомбы, десантники батальона узнали из газет. Тяжёлое чувство вызвало у солдат это известие. Старшина Яценко, знаток военного дела — он прошёл всю войну с гитлеровской Германией, — пожимал плечами:
— Не знаю, при чем тут города? Там дети, женщины, старики. Они-то не причастны к войне...
Слава Котин только что стал засыпать, когда раздалась грозная команда: «Подъем! Тревога!» Впопыхах Слава схватил автомат, а шинель забыл. Хорошо, что сосед Борис Чуркин под вспышку молнии увидел забытую шинель, схватил её.
— Не бросай, пригодится...
Погрузка на корабли началась с рассветом. Дождь утих. Над морским горизонтом появилось огромное оранжевое солнце. Скользящие лучи отражались от гладкой воды и слепили глаза.
Посадка заняла не много времени. Все делали как на тактических занятиях — быстро, чётко, без суеты. Вдруг появятся вражеские самолёты? Медлить в таких случаях нельзя.
Отчалили от родного берега. На причале люди машут руками, платками, головными уборами. Возвращайтесь с победой, товарищи!
...Корабли все дальше и дальше уходили от тихой бухты, и вот уже берег растворился в дымке. Роте автоматчиков повезло: их разместили на палубе. Любуйся морем сколько хочешь.
Шли «самым быстрым», вода, разрываемая форштевнем, кипела, и пенный след тянулся до самого горизонта. Когда бойцы на палубе мысленно прощались с родным берегом, командир десантной роты приказал всем подойти ближе к нему. Десантники обступили командира.
— Садитесь поплотнее, — сказал старший лейтенант. — Слушайте внимательно: наша боевая задача высадиться в порту Сейсин, захватить приморскую часть города и удерживать её до подхода главных сил.
Он стал говорить о том, как нужно действовать каждому взводу после высадки на берег, повторяя сказанное капитаном 1-го ранга Якоревым на совещании командиров подразделений.
— Вы солдаты не обстрелянные, но хорошо обученные, — говорил командир роты. — Высаживаемся быстро. Держаться ближе к командиру отделения и слушать его команду. Вперёд — перебежками. Один прикрывает другого, и смелее, смелее, смелее! Гранаты беречь, запасы у нас не велики. Рота должна захватить и удержать мосты. Город не очень большой, но важный. Есть предприятия. А вот какой там гарнизон и где он, не знаем.
В обед каждому десантнику выдали по банке крабов и колбасу. Хлеба сколько хочешь. Кое-кто крабов не ел. Слава положил банку в вещевой мешок.
Потом все дремали, привалившись друг к другу. Спать хотелось и Славе, но он терпел. Время тянулось медленно.
Боря Чуркин стоял у борта и разговаривал с бывалым матросом.
— Скажи мне, морская пехота, на чем держится флаг? — спросил матрос.
— На древке, — ответил Борис, — по-морскому — на штыре.
— Рассмешил... Флаг наш держится на гафеле, запомни.
— А ты, видать, не солёный матрос, — послышался голос старшины Яценко. — Флаг корабельный держится на душах морских. Я, брат, в десантах не один раз бывал. К тебе пришвартовался сухопутный боец, а ты сразу своё удальство напоказ. А один известный воин сказал: «Уважай боевого товарища, потому что он вместе с тобой идёт в атаку против общего врага». Кто так сказал?
— Не знаю, — пожал плечами матрос.
— Старшина Яценко так сказал. Запомни.
...Показался берег и разбросанные по склонам гор дома. Неожиданно катера окутала густая дымовая завеса, грохотавшая разрывами снарядов. Повернули к берегу, скрываясь в дыму. Стреляла японская артиллерия. Было страшно. Попади в катер хоть один снаряд — спасения нет... К счастью, снаряды плюхались далеко от бортов. Со стороны моря на бреющем полете пронеслись наши самолёты. С берега доносились громовые взрывы.
Скорее бы высадиться. Все же на земле чувствуешь себя уверенней.
Под прикрытием плотного дыма, стреляя по берегу из крупнокалиберных пулемётов и зенитных пушек, катера ворвались в гавань с хода и прижались к пирсу. Началась высадка. Все торопились, но растерянности не было.
Котин выскочил на берег вслед за старшиной Яценко. Он не отставал от бывалого фронтовика. И хотя у солдата Котина на гимнастёрке красовалась медаль «За отвагу» и многие думали, что он уже бывалый боец — все для него здесь было новым, как и у любого молодого солдата.
Слава, так же как и Яценко, упал на землю, осмотрелся, потом вскочил, побежал, пересекая открытое место от берега до строений. И, как старшина, растянулся у самой стены, плотно к ней прижался.
— Не робей! — подбадривал Яценко. — Бьёт, гад, из окон.
Старшина вскочил, ловко, наотмашь бросил ручную гранату-«лимонку» в окно второго этажа и тут же побежал, стреляя, вдоль улицы. Вскоре он исчез за углом одноэтажного дома.
На ротных тактических занятиях Слава бросался в атаку с криком «ура» и косил из автомата условного «противника». А теперь, когда отовсюду стреляли и где-то рядом оглушительно грохотала пушка, а противника не видно, он растерялся и не смог применить ни один тактический приём. В настоящем бою оказалось все не так. Но все же Слава почувствовал в эту минуту свою силу и принял верное решение. Он, как и Яценко, одним броском достиг угла дома и несказанно обрадовался, увидав старшего лейтенанта и старшину. Откуда-то появился и Боря Чуркин — он перемахнул через забор из плоских камней. Возбуждённый, лицо красное.
— Мы тута! — сказал он, пытаясь шутить даже в этой горячей обстановке.
— Вот что, старшина, давай с ними вперёд, — приказал командир роты. Где-то вон там за городом река. Надо найти мост и взять его под охрану. Я соберу роту и тоже — к мосту...
— Все в полном порядке, — ответил Яценко. — Меня учить не треба! За мной, хлопцы!
В районе железнодорожного моста велась сильная перестрелка. Японцы, несмотря на потери, в открытую бросались на десантников, пытались задержать их у моста.
В порту стрельба не затихала. Ожили туповерхие сопки, опоясывающие город полукольцом. С них стреляли пушки. Когда пробирались к шоссейному мосту, старшина Яценко высказал верную мысль: «Хоть японцы нас и не ожидали, жарко будет!»
До моста оставалось метров двести, когда на шоссе появились грузовики с японскими солдатами. Соскочив с машин, солдаты рассыпались в цепь и, что-то визгливо выкрикивая, бежали к мосту. Десантники-автоматчики, притаившись, подпустили их метров на сто и дружно ударили по бегущим. Японцы от атаки отказались, залегли и вели беспорядочный огонь из винтовок. Их офицеры то и дело вскакивали, безуспешно пытаясь увлечь своих обречённых вояк в атаку.
Тем не менее один японец подкрался со стороны берега и бросился с ножом на старшину. Не будь рядом Славы, он вонзил бы нож в спину Яценко. Котин дал очередь из автомата, и вражеский солдат, раскинув руки, упал навзничь.
— У, паршивый самурай! — не сдержался Яценко. — Глядите, офицер шашку обнажил, опять призывает своих в атаку... А ну, хлопчики, выдержку! Подпустить поближе.
Неожиданно справа грозно застучал «максим». К его голосу старшина Яценко за войну привык. Он что-то хотел ещё сказать, но шагах в десяти разорвались сразу три мины, потом ещё и ещё...
— К берегу! Всем к берегу! — крикнул Яценко, на ходу стреляя в бегущих японцев.
Вражеские миномётчики стреляли метко, и группа автоматчиков под командованием старшины вынуждена была отойти к берегу реки. Как нужна была в этот момент артиллерия! Но пока пушки с десантом не прибыли, а орудия кораблей не могли подавить невидимые цели.
Заняв оборону у реки, десантники остановили атаку японцев и задержали продвижение их автомашин к шоссе. Тем временем около сорока наших бойцов пробились по кукурузному полю к вражеской автоколонне с тыла. Неожиданная атака застала японцев врасплох...
Бой не затихал всю ночь. Утром обстрел из пушек и миномётов с сопок усиливался. В группе Яценко пятеро убитых, семеро раненых. Патроны на исходе, гранат нет.
— Беги в порт. Там, чую, тихо. Найди капитана 1-го ранга Якорева, который был с нами на катере, — приказал старшина Котину. — Доложи: срочно нужна Подмога!
Слава ещё не успел уйти, как Борис Чуркин приволок за ворот раненого японского солдата. Маленький, коренастый, кривоногий.
— Захвати этого с собой, — сказал Яценко. — Может, командованию «язык» нужен... А ты, Чуркин, не самовольничай...
— Он сам гадюкой подполз ко мне, — оправдывался Чуркин. — Ранен в ногу, а ползёт...
— Чего ждёшь? — прикрикнул старшина на Котина. — Иди и без подмоги не возвращайся!
Прижимаясь ближе к реке и прикрываясь кустами, Слава тащил пленного километра два, но железнодорожного моста все ещё не было видно. Пленный японец, припадая на левую ногу, шёл нехотя, озирался по сторонам. Неожиданно он упал, закатил глаза под лоб и перестал дышать. Слава растерялся. Во фляге ни капли воды. Сбегал к реке за водой. Нагнулся, стал лить из каски воду в рот японцу и в это время почувствовал сильный удар в живот. Мгновенно оказался под японцем. Блеснуло лезвие ножа... Слава закрыл глаза и тут же услышал непонятный приглушенный треск, словно надломился сучок дерева. Облегчение... Открыл глаза. Видит: стоят два парня. Японец лежит на боку, обхватив руками голову.
Один из парней с загорелым русским лицом, на голове копна русых волос, в обрезанных до колен рваных брюках и в ветхой полосатой тельняшке. Второй — кореец, чуть ниже ростом, в соломенной шляпе с большими полями и в длинной рубашке. Оба босые. Кореец держал в жилистых руках толстую суковатую палку.
— С ними нужно быть осторожным, — сказал русоволосый и передал отнятый у японца Славин кинжал. — Ему, подлому, помощь оказывают, а он тебя ножом в сердце... Вставай, красноармеец, мы свои. Я Сергей, а это мой друг Сун.
— А как вы оказались здесь? — растерянно спросил Слава.
— В яме сидели. Пули свистят... Пушки японские по домам бьют. Из города все убежали. Вот и мы спрятались. Всё видели. Опоздай мы на секунду...
Сергей объяснил, что он — русский, был с отцом Суна на советском торговом судне, потопленном японцами. Отец Суна спас его от верной гибели.
Если бы Слава в то время спросил, на каком именно корабле был Сергей, он узнал бы о судьбе своей матери. Но уточнять подробности времени не было. Главное, встретил друзей. Вместе добрались до железнодорожного моста, где наши бойцы начисто разгромили японцев. Долго искали капитана 1-го ранга Якорева, и только вечером встретившийся солдат подсказал, где разместился штаб десантного отряда.
— Пленных у нас хватает, «языки» тоже есть, — сказал Якорев, когда Котин доложил ему обо всем. — А вот переводчиков нет. Выражаю вам, рядовой Котин, благодарность за этих ребят. Оставляю их при штабе. А ты веди пополнение в свою роту... Даю вам бойцов из резерва.
Под утро в синеве моря отчётливо были видны военные корабли. В порт подходили основные силы десанта — бригада морской пехоты под командованием генерал-майора В. П. Трушина.
16 августа военно-морская база Сейсин была полностью очищена от противника. На высоком здании города-порта развевалось подхваченное морским ветром красное полотнище флага!
Десантники радостно встретили подошедшие передовые части 1-го Дальневосточного фронта. В Сейсине состоялись многочисленные митинги, на которых выступавшие корейцы горячо благодарили советских воинов за освобождение от японских захватчиков.

 

 

🔥 И НЕ ТОЛЬКО ТОПИЛИ СУДА...

Людмила Николаевна в тот тёплый летний вечер была в хорошем настроении. Радио сообщило об успешном наступлении советских войск под Орлом и Курском. Радовало и завершение трудного рейса в Америку. Скорее бы закончилась война... Нелегко женщине быть постоянно в плавании. Сколько было случаев нападения боевых кораблей на советские безоружные торговые суда и караваны.
Капитан судна, скупой на комплименты, за ужином в кают-компании заметил:
— Сегодня наш доктор в приподнятом настроении. Но насколько мне известно, Людмила Николаевна, мы придём в Советскую Гавань не раньше, как завтра к полудню, а вы уже в праздничном наряде.
— Сегодня у меня нет больных, товарищ капитан, — ответила врач, хочу вечером отдохнуть на верхней палубе. Море спокойное, тёплое.
— Это прекрасно. Мы почти дома, — сказал капитан.
В кают-компании сразу повеселело.
Повар приготовил отменный ужин — напёк пирожков с паштетом и заслужил похвалу моряков. Все улыбались, шутили. Радость вполне объяснима: завершался длительный очередной и небезопасный рейс в Сан-Франциско. ещё несколько часов — и судно доставит в Советскую Гавань сгущённое молоко, яичный порошок, свиную тушёнку в банках, медикаменты. Все это будет затем отправлено на фронт и детям. Команда сойдёт на берег. Моряки ступят на родную землю. Людмила Николаевна напишет сестре в Читу, нет ли новостей о муже.
После ужина она вышла на палубу. Свободные от вахты моряки всматривались в сторону родных берегов. Попутный ветерок, теребя гладь моря, помогал кораблю прибавить скорость, и появлялась надежда прибыть в порт на часок-другой раньше. Мореходы говорят, что последние часы многодневного плавания кажутся вечностью.
Пожалуй, самые счастливые люди на корабле — радисты. Они постоянно держат связь с землёй, знают что-то важное, интересное, но держат это в тайне. Только капитан имеет право на полную радиоинформацию. Уже темнело, вода казалась черной. На палубу вышел и радист Серёжа Сидоров. По-военному поприветствовал врача.
— Какие новости в эфире, юнга?
— Доктор, я давно уже не юнга, а радист второго класса, по должности — дежурный радиоузла, — сдержанно заметил Сергей. — А, во-вторых, никаких новостей сообщить даже вам не могу.
— Ну, если не хочешь, — Людмила Николаевна взяла его за руку, побудь со мной. Ты уже порадовал нас всех передачей о наступлении наших войск.
Серёжа был похож на её Славу — такого же возраста, светловолосый, голубоглазый и всегда опрятный, — и это вызывало у врача материнское чувство к юноше.
— Ты счастливый, Серёжа, — сказала она. — Дома тебя ждёт мама... А мой Слава лишён такой возможности...
— Счастье не только в этом, — ответил Сергей, — счастье... это исполнение желаний, а моё желание — стать капитаном корабля, только оно не сбудется. Я совершил ошибку: бросил школу и закончил, как вы знаете, всего-навсего языковые курсы.
— Ну и что? Это же хорошо, — сказала Людмила Николаевна. — Ты прекрасный радист, знаешь японский язык, а тебе только шестнадцать лет. Учись в вечерней школе, а потом поступишь в мореходное училище, ещё лучше — в военно-морское...
Сергей услышал то, о чем мечтал сам.
— Хорошо бы, — вздохнул он. — Но...
Договорить ему не удалось. Недалеко от корабля взбугрилась вода, и показалась подводная лодка.
— Торпеда!
Сергей вмиг бросился к Людмиле Николаевне и заслонил её, как солдат в бою защищает своего командира.
Вслед за первой торпедой, прорезая на огромной скорости морскую гладь, неотвратимо неслась к кораблю вторая. В наступивших сумерках показалась всплывшая вражеская подводная лодка. Страшной силы удар, и блеснуло пламя... Взрыв. ещё взрыв...
Кто бы мог подумать, что в Японском море, недалеко от родных берегов, подводная лодка страны, с которой заключён пакт о нейтралитете, так вероломно нанесёт удар по беззащитному торговому судну... Все окуталось дымом, небо стало сдвигаться куда-то назад, все грохотало, трещало.
Людмила Николаевна почувствовала мгновенный удар и вслед за этим стала захлёбываться солёной водой... Очнулась она не скоро. её бросало то вверх, то вниз, и она видела то небо, то лица незнакомых людей. Кто-то приблизился к ней, шевелил губами, видимо, что-то говорил, но она ничего не слышала. Догадалась, что она в баркасе. И снова забытьё. Очнулась в темноте. Душно, и очень болит спина. Пошарила руками по сторонам: что-то твёрдое, сухое. Стала понемногу шевелить руками, ногами, поворачивать голову. В ушах сплошное шипение. Контузия. Дотронулась до ушей, почувствовала прикосновение своей руки. Да, ясно: слух восстановится. «Но почему так болит спина?» Опять забытьё. Теперь очнулась она уже не на баркасе, а в просторном трюме.
Напрягая память, Людмила Николаевна мысленно представила себе, как все случилось. Взрывом её выбросило в море, упала спиной, поэтому так болит позвоночник. «Если из баркаса меня перенесли свои, то почему здесь никого нет рядом?»
В мучительных догадках прошло немало времени. Людмила Николаевна была в бредовом состоянии, когда в трюме посветлело. В потолке зажглась маленькая электрическая лампочка. Возле лестницы стоял человек, он был в каком-то балахоне, лица не видно.
Людмила Николаевна приподняла голову, осмотрелась. Вокруг окованные железом ящики, она лежит на одном из них. Человек покачнулся и стал приближаться. Присел, поставил железную миску с едой и удалился. В миске была отварная рыба.
Теперь стало ясно: она на чужом судне. «Но где же другие, которых она видела на баркасе? Или все это ей показалось?»
Через несколько часов, а может быть через несколько суток, Людмила Николаевна услышала рокот мотора. Рокот усиливался, и где-то стукнуло. «Слышу. Я слышу!» — подумала она.
Стало светло, и опять возле лестницы появился человек. Он, как и в первый раз, поставил миску и большую кружку воды. На этот раз в миске было немного рисовой каши. Когда человек ушёл, Людмила Николаевна отпила несколько глотков воды и остатками умылась. Есть не стала. Мучил один вопрос: «Почему я здесь?»
Через несколько минут человек появился снова, и не один. К удивлению и радости, он привёл Сергея. Лицо у юноши в кровоподтёках, ноги едва переставляет.
— Людмила Николаевна! Вы живы? Не бойтесь, говорите. Это японец, и он не понимает по-русски.
— Где я? Что с нашими? — спросила врач.
Сергей говорил торопливо, боялся, что японец уведёт его.
— Всего лишь нескольких человек подобрали японцы. Всех допрашивали. Где наши люди, я не знаю.
— Я ничего не поняла, в голове гудит, плохо слышу, — уже не говорила, а выкрикивала Людмила Николаевна. — Повтори громче!
— Мы в пле-ну! — громко, по слогам сказал Сергей. — Япо-нец тре-бует узна-а-ть, что вам нужно?
— Переведи: мне нужна медицинская помощь.
Сергей перевёл. Японец учтиво поклонился.
И опять темнота. Затем пришли два японских матроса и унесли Людмилу Николаевну на допрос. В просторном кубрике за столиком сидел, оскалив крупные зубы, японец в черном костюме. После того как внесли Котину, привели Сергея. Он был в порванной одежде, босой.
Сначала японец улыбался, неторопливо кланялся, потом глаза его сверкнули, как обнажённые кинжалы, и на лице застыла брезгливая гримаса.
— Спросите у доктора, знает ли она, кто потопил ваше судно? — прошипел японец.
— Я видела перед взрывами всплывшую подводную лодку, — ответила Людмила Николаевна. — Она могла быть только японской.
— Переведите! — посмотрев на Сергея и притворно улыбаясь, сказал японец. — Мы, японцы, спасли вас. Ваш военный корабль потопили американцы... — Японец откинулся на спинку кресла и задрал голову кверху, словно любовался потолком.
У Людмилы Николаевны не было сил спорить с этим негодяем, но попросила Серёжу пояснить японцу, что убеждена — преступление совершили японцы.
Лицо у японца стало похоже на оскаленную морду кровожадного хищника.
— Мы спасли вас, доктор, и ещё нескольких солдат и офицеров. Все уже отправлены к берегам СССР. Из-за вас мы задержали переводчика. Вас не отправили по состоянию здоровья.
Сергей перевёл слова японца и добавил:
— Он врёт. Все наши товарищи после допроса исчезли. А с нами они что-то не торопятся...
— Переведи ему: японцы потопили наше торговое судно с продуктами для детей, а не боевой корабль. Мы не нарушали территориальных вод! И последнее: что он от меня хочет?
Японец опять заулыбался, стал кивать головой.
— Извините, мы не знали, кого спасали. Нам известно только одно: ваш корабль потоплен американцами. Вам окажут врачебную помощь, предоставят отдых и переправят в СССР. Людмила Николаевна готова была поверить. Но Сергей, насмотревшись допросов и испытав на себе жестокость японцев, не верил ни одному его слову.
— Что она говорит? — спросил японец.
— Врач требует, чтобы не держали её в погребе, — настойчиво потребовал Сергей. — И чтобы дали лекарство, постель и воду.
— Мы удовлетворим просьбу доктора, — пообещал переодетый в штатский костюм офицер, — если она прекратит клеветать на его императорского величества флот, что наша подводная лодка потопила ваш корабль. — Японец заулыбался и прижал ладонь к груди. — Мы всегда готовы помочь русским, тем более русской женщине.
— Я не буду этого переводить! — возразил Сергей. — Вы врёте!
— Доктора в отдельную каюту со всеми удобствами! — приказал офицер. Переводчика в трюм. Пусть подумает, прежде чем говорить.
В течение следующих суток Сергея не допрашивали. Он сидел со связанными назад руками в том же трюме, в котором до него находилась врач Котина. Потом его перевели в кубрик, и все тот же офицер, только теперь он был в мундире, сказал ему по-японски:
— Забирайте одежду. Вы будете моим переводчиком. Вы не отрицаете, что врач Котина во время торпедирования советского торгового корабля находилась рядом с вами?
— Нет, не отрицаю. Мы были вместе, — ответил Сергей.
— Врач Котина сказала, что она отчётливо видела на подводной лодке, которая потопила советское судно, американские опознавательные знаки... Вы тоже видели?
— Нет, я не видел. Было темно, — ответил Сергей и заметил на столике записывающий аппарат — магнитофон.
Врача Котину и радиста Сергея Сидорова поместили в разных каютах, дали одежду, кормили. К Сергею приходил японец в белом халате, смазывал раны и синяки, полученные на допросе.
Однажды он принёс Сергею газеты; в них сообщалось, что американская подводная лодка потопила в Японском море советское торговое судно, а японский рыболовный корабль спас команду, в составе которой женщина и подросток.
— Всех вас сначала приняли за советских офицеров с боевого корабля, заговорил японец. — У нас есть данные, что ваши торговые суда помогают американцам. А мы с американцами воюем. Теперь ясно: американцы потопили ваш корабль не случайно — они хотят рассорить СССР с Японией. Под нашим флагом они встречают ваши торговые суда и топят их...
— Я не знаю, зачем из нас хотят сделать ложных свидетелей. Все это шантаж, — сказал Сергей. — Передайте командованию, что мы просим отправить нас домой.
Через три дня Сергея привели в кубрик, где японский офицер допрашивал русских матросов.
— Переведи, — приказал офицер. — Советское торговое судно потопили американцы. Мы подобрали некоторых русских матросов и хотим доставить их в корейский порт, потому что наш корабль Владивосток не принимает.
После того как Сергей перевёл сказанное японцем, один матрос в гневе выкрикнул:
— Это неправда! Японец заставляет нас подписать бумагу, что нас потопили американцы...
Когда Сергей перевёл сказанное матросом, японец велел увести русского матроса.
— Они не подпишут ложные показания, — сказал Сергей.
— Всех в трюм! — приказал японец.
Судьба матросов была трагичной. Японцы связали каждого из них и бросили в темный трюм без воды и пищи.
Радиста Сидорова пощадили по одной причине: он знал японский и мог понадобиться им в качестве переводчика.
Ночью кто-то ключом открыл дверь каюты, в которой спал Сергей, и бросил на постель спасательный жилет. Сергей подумал: провокация. Он спихнул на пол шуршащий сухой жилет и сказал по-японски: «Постель занята». Человек бесшумно подскочил и торопливо заговорил, мешая русские и японские слова: «Я корейца... Тебя спасать будет. Близко берег... Бросайся в море...»
«И все-таки провокация. Только выйду из кубрика, и меня бросят за борт... А вдруг это... спасение?»
— Куда идти? — спросил Сергей по-японски.
— За мной! Быстро! — ответил человек. — Очень быстро!
Пробежав по узкому коридору и поднявшись на палубу, Сергей столкнулся с часовым. Оторопел. Матрос отвернулся, словно не заметил беглеца.
Было предрассветное время. Моросил дождь. Сергей, оказавшись у кормы, торопливо надел жилет и прыгнул за борт...
В 1946 — 1948 годах в Токио шёл судебный процесс над главными японскими преступниками. На этом процессе выяснились многие злодеяния, совершенные японскими военными на протяжении всего времени подготовки и хода второй мировой войны.
На суде подтвердилось, что морские пираты Японии за 1941 — 1945 годы потопили десять советских транспортов.
Тогда же бывший главнокомандующий японской Квантунской армией генерал Ямада в ходе предварительного следствия признал себя виновным в том, что осуществлял непосредственное руководство работой бактериологических отрядов «731» и «100» по изысканию наиболее эффективных способов применения бактериологического оружия и его массовому производству для военных целей. Другими словами, признал себя виновным в том, что осуществлял непосредственное руководство подготовкой бактериологической войны против СССР, Китая, Монголии, Англии, США и других стран.
Японские особые отряды и их филиалы были расположены поблизости от границы с Советским Союзом. Работу бактериологических лабораторий возглавлял генерал-лейтенант медицинской службы С. Исии. В лабораториях изготовлялись бактерии чумы, холеры, сибирской язвы, тифа, газовой гангрены... Смертоносные средства испытывались на людях. Ежегодно только для одного отряда «731» японская жандармерия поставляла до 600 человек. Ни один из них не остался в живых.
На суде стало известно, что многие подобранные в море советские, американские, китайские граждане, а также военнопленные и дети, схваченные в результате бандитских нападений на монгольские и китайские селения, отправлялись в специальные лаборатории для испытания на них смертоносных бактерий.
Все это не плод воображения, а неопровержимые факты, признанные самими же преступниками, запротоколированные на суде в Токио на многих языках мира.
Среди тех, кто был доставлен в филиал бактериологического отряда для испытания на них невидимого смертоносного оружия, оказались и судовой врач Котина и все оставшиеся в живых из команды торгового судна.
«Изобретатели смерти» не торопились испытать действие бактерий на Людмиле Николаевне. Они заставили её лечить заражённых людей. Возможности выживания больных интересовали японских бактериологов.
Людмила Николаевна подчинилась, чтобы хоть немного продлить жизнь людям и облегчить их страдания. Согласилась и потому, что при удобном случае надеялась бежать.

 

 

🔥 ШАНГО — ХОРОШО!

До города оставалось километров десять, когда выдвинувшимся вперёд подразделениям было приказано остановиться. Из-за колючего кустарника, где укрылась рота лейтенанта Василия Салыкина, были видны крыши пригородных домов и две высокие трубы, из которых валил черный дым. Почему остановка солдаты не знали. Быть может, впереди противник? А может, следует ждать, пока подойдут главные силы армии? Ротам и батареям было приказано находиться в готовности отражать нападение противника со стороны города.
Дотемна рыли в каменистом сухом грунте неглубокие траншеи, устанавливали пулемёты и орудия, потом ужинали в потёмках, и команда «отбой» была дана только в полночь.
После гибели командира роты Мякова произошла перестановка. Котин и Колобов получили повышение в должности: первый стал командиром взвода, второму доверили отделение. В отделении тринадцать солдат. Все новички, прибывшие из резерва. Молодые и необстрелянные.
Колобов в действующей армии с сорок первого, прошёл рядовым стрелковой роты от Москвы до Берлина, несколько раз лежал в госпиталях, но никогда не командовал солдатами. Получив в подчинение отделение, он преобразился: перестал балагурить и говорить стал с хрипотцой, не торопясь. Он знал всех своих бойцов. С солдатами Колобов умел ладить. С каждым поговорит, у каждого проверит оружие, обувь, обмундирование. При обходе всех спросит: сыт ли, не болит ли что и найдёт минуту для беседы. Рассказывал солдатам о былых сражениях. Для молодых воинов — «академия».
В ту ночь отделение Колобова разместилось под навесом, где хранились высохшие стебли кукурузы. Приказав часовому смотреть в оба, командир расстелил шинель и улёгся на мягкую постель рядом со своим другом сержантом Котиным.
— Давно не спал под навесом, — сказал он, подсовывая под голову вещевой мешок. — Здесь мы хорошо отдохнём...
Только заснул Колобов, как послышался требовательный голос:
— Товарищ командир, срочно в штаб! И на одной ноге!..
— Это почему же на одной? — удивился сонный Колобов, застёгивая ворот гимнастёрки.
— Комбат так сказал. — Солдат кинул за спину автомат. — Не отставай, Котин!
— А я не Котин, я — Колобов.
— А зачем же вскочил? Где Котин?
— Здесь я, — отозвался сержант. — Остаёшься за меня, Колобов.
— Есть остаться за командира! — отчеканил Колобов. Небольшая походная палатка командира батальона была недалеко, но темной ночью в зарослях полыни без проводника найти её невозможно.
На складном столике светили два карманных фонарика. Один — ярко, а другой — тусклым красноватым светом.
Майор взял фонарик, который светил ярко, и навёл луч света на человека в длинной беловатой рубахе. Он был небольшого роста и босоногий.
— Этот китайский патриот знает, где притаились камикадзе. Знаешь, кто это такие? — спросил майор.
— Смертники.
— Слышал, но ни разу не видал, — ответил сержант Котин.
— Век не видать бы их! — в сердцах бросил командир батальона. Заживо продали себя императору, а когда узнали, что Квантунская армия разбита, не против в живых остаться...
Майор осветил сержанта с головы до ног, потом остановил круг света на впалой груди китайца и стал говорить громко, словно туговатому на ухо собеседнику:
— Вот ему покажи, товарищ, где ты повстречал смертников. Он пойдёт со своими солдатами и возьмёт в плен всех камикадзе. Можешь указать то место?
— Они за слива-дерева попрятались близко от дороги, а утром будут бросаться под ваши танки. Я знаю... Это опасный японский солдат. Но у них нет винтовки. И совсем мало их, только пять.
— А ты откуда так хорошо знаешь русский язык? — поинтересовался майор.
— О! Я был слуга у русского эмигранта. Генерал Богоявленский. Он уже умер, а его семья совсем близко. Я за скотом смотрю. — Китаец поклонился.
— Надо бы проводнику обувь дать какую-нибудь, — предложил Котин. Как-то неудобно: мы в сапогах, а он разутый.
— Нет, не надо, совсем не надо, — возразил китаец. — Обувь делает громко шум, а мы подкрадёмся тихо...
— Понял, Котин? — спросил майор. — А если понял, то всему взводу разуться. И тихо. Вот он говорит, что они залезли в земляные норы и сверху закрылись кукурузными стеблями. Задача: подкрасться и всех взять в плен! Если будут сопротивляться или убегать, уничтожить! Все ясно? Выполняй!
Китаец опять поклонился майору, но на этот раз сложил ладони перед своим лицом.
Когда вышли из палатки, китаец схватил шершавой рукой руку сержанта и заговорил взволнованно:
— Спасибо, товарищ, спасибо. И не бойся, это трусливые японцы. Я говорил с одним камикадзе. Я пас волов, а он подошёл ко мне и сказал: «Япония потерпела крах, нет смысла умирать за императора». Значит, они уже не настоящие камикадзе. Я ему ответил: «Сдайся русским, они справедливые, пленных не убивают». Но он трясёт головой: «Нет, смертников убивают».
— Чепуха, конечно, — сказал Котин. — Мы не уничтожаем военнопленных. Ну, пошли, я подниму свой взвод.
Как приказал майор, весь взвод разулся. На ноги намотали портянки. Котин и Колобов проверили у каждого солдата снаряжение, не гремит ли что. Котелки и сапёрные лопаты оставили на месте. Всем, кто в ту ночь вышел на боевое задание, была поставлена конкретная задача: с кем идти рядом, по какому сигналу набрасываться на врага. Было решено развернуться в цепь и прочёсывать придорожную местность до самого моста.
Но когда через час-полтора пришли на место, китаец вдруг сказал, что принятый манёвр плохой, опасный, и пояснил:
— Как только будет схвачен хоть один смертник, все другие убегут или подорвут себя.
— Что ты предлагаешь? — спросил сержант.
— Моя думает так: вы притаитесь. Моя будет кричать по-японски: «Сдавайтесь, Красная Армия обещает сохранить вам жизнь. Зачем умирать за императора? Японская армия уже разгромлена. Вы все окружены». Я — китайца, люблю СССР и добра хочу...
— Послушай, сержант, он дело говорит, — сказал вполголоса Колобов. Эти смертники враз могут взорвать и себя, и наших ребят, если мы не успеем скрутить им руки.
Китаец взял руку Котина и прислонил к своей груди:
— Вот моё сердце говорит, что надо делать.
— Согласен. Но не подходи к ним, мил человек, близко. Смертник может ударить ножом.
Проводник быстро исчез в ночи.
Минут через пять-шесть он что-то выкрикивал вдали на японском языке, перебегая с места на место. Его голос слышался то слева, то справа. Потом стало тихо, но ненадолго. Проводник опять стал что-то выкрикивать, и, как показалось Котину, кто-то ему кричал в ответ.
— Отозвался один, — сказал Колобов. — Может, я побегу туда с ребятами?
— Давай! — согласился Котин. — Но тихо.
Едва ефрейтор Колобов с пятью солдатами ушёл вперёд, как на дороге неожиданно вырос тёмный силуэт человека. Он стоял на одном месте. В темноте невозможно было увидеть, есть ли у него оружие.
— Ложись! — приказал шёпотом сержант. — Не стрелять.
Человек зашевелился, но с места не двигался. Потом что-то крикнул, словно протявкал щеночком, и исчез.
— Пинтохин, Лыков! Тихо вслед за ним! Напасть незаметно. Мгновенно заломить руки, чтобы он не успел взорвать заряд.
— Есть! — ответил Пинтохин. — Коля, за мной!
Не прошло и минуты, как послышался бас:
— Знамо, не вырвешься!
Вскоре Пинтохин вместе с Лыковым, таким же могучим солдатом, приволокли смертника, увешанного, как парашютист, сумками. Японец что-то бормотал, крутил головой, но не сопротивлялся, не пытался убегать.
— Вот досада, никто не знает, что он говорит... — сокрушался сержант Котин. — Снимите с него взрывчатку, — приказал он.
— Товарищ командира! — кричал из темноты проводник. — Эй, эй! Товарищ!
— Мы здесь! — отозвался Котин.
— Не стреляй, товарищ командира! Это мы: один китайца и три японца...
— Сюда, мы ждём! — ещё раз крикнул сержант.
Смертники были увешаны взрывчаткой, заложенной в прочные брезентовые сумки. Никто из них не мог сам снять смертоносный груз, намертво застёгнутый их командиром.
— Они просят, — сказал проводник, — убить их здесь, чтобы император на том свете не узнал, что их взяли в плен...
— Мы гарантируем жизнь всем, кто сдался в плен, — объяснил Котин. — А император японский теперь не накажет солдат. Все японские войска окружены и сдаются в плен.
Китаец долго объяснял что-то японским солдатам.
— А где же ещё один? — спросил Котин. — Ты сказал, что видел пятерых.
Китаец не успел ответить. Не так далеко тишину распорола автоматная очередь, а потом блеснуло пламя и раздался взрыв.
Японцы что-то говорили, взволнованно размахивали руками и порывались бежать туда, где раздался взрыв.
Вскоре появился Колобов со своими солдатами.
— Убегал, — доложил он. — Я полоснул вверх, чтобы напугать, а он, дурак, взорвался.
— Знамо, взорвался, вон как громыхнуло, — заключил флегматичный Пинтохин.
— Слушай, товарищ, — обратился Котин к проводнику, — спроси у японцев, есть ещё смертники здесь?
— Нет, больше нет, — ответил проводник. — Уже спрашивал. — Он стал разговаривать с японскими солдатами, подскакивал то к одному, то к другому, а потом перевёл: — Они говорят, что мост заминирован и, возможно, там за рекой есть охрана.
— Ну, что ж, — заключил сержант. — Срочно возвращаться к своим!
В пути один из японцев не умолкая говорил проводнику, а тот переводил, что он ещё молодой солдат и не отвечает за присягу, которую дал императору. Зачем умирать, если он не жил, как другие камикадзе, не имел много денег. Старые, ожиревшие камикадзе могут умирать, потому что они ели сколько хотели, имели много денег. А в его семье восемь детей...
Другой японец сказал, что у камикадзе три смерти: от взрыва своей взрывчатки, а если струсил, то от сабли командира, и от пули врага, если сдался в плен...
— Враки! — сказал Колобов. — Ни одного пленного мы пальцем не тронем. А вот японцы зверствуют над нашими людьми.
— Знамо, — согласился Пинтохин. — Мне один земляк в полку сказывал, что эти смертники целыми ротами набрасываются. И как очумелые. Их лупят, а они лезут да ещё орут по-своему: «Умрём за императора! Банзай!»
— Разговоры прекратить! — потребовал сержант. — Прибавить шаг!
...Ночная темь уже растворялась, и Котин заметил, что один японец удивлённо посматривает на его ноги.
— Послушай, товарищ, — обратился он к проводнику, — объясни японцам, что Красная Армия не босиком ходит. У нас есть сапоги, а на боевое задание пошли нарочно без сапог.
— Шанго, — ответил китаец, но переводить не стал. Лишь ворчал тихо по-русски: «Японский закон грозит китайца смертью за то, что китайца ест рис... Полиция ни за что забирает китайца, до смерти травит собаками... Китайца ненавидит японца».
Маршал Малиновский, прочитав донесение штаба, в котором сообщалось о захвате в плен смертников, написал на уголочке листа: «К награде всех!»
— Интересное донесение, — сказал он члену Военного совета генералу Тевченкову. — А кто-то доказывал мне, что смертники не сдаются... Вот почитайте, что сообщает один полк.
Пока генерал читал донесение, маршал изучал другие документы и делал пометки на полях.
— А вот полюбуйтесь, — восторженно сказал Родион Яковлевич и стал читать вслух: — «При бомбардировке г. Хайлар авиационными силами Красной Армии подчинённые мне войска отступили в местечко Шиньсхен и в данное время находятся здесь в составе 1000 с лишним всадников. Только что, сейчас, то есть в 6 часов утра 11 августа, я услышал, что войска, вверенные Вам, вступили в местечко Улан-Дарган. А поэтому спешу доложить Вам о своём желании со всеми моими силами вступить под Ваше высокое покровительство». Каково? — спросил Малиновский. — Это пишет командующий 10-м военным округом Маньчжоу-Го генерал Чжоу Линь командиру нашего 94-го стрелкового корпуса генералу И. И. Попову.
— Нет ничего разумнее, — ответил генерал, — как всем японским войскам поскорее сложить оружие. О решении Военного совета фронта добровольно перешедшие на сторону Советской Армии маньчжуро-монгольские части разоружать, а личный состав распускать по домам им известно.
— Нужно сообщить об этом Главнокомандующему, — сказал Родион Яковлевич. — Думаю, что Александр Михайлович (он имел в виду маршала Василевского) вылетел во Владивосток. Самое время активных действий Тихоокеанского флота.
Маршал хотел ещё что-то добавить, но явился адъютант и доложил, что самолёт готов к вылету. В то утро командующий фронтом решил побывать на командном пункте командующего 17-й армией генерала А.И. Данилова, куда должен был прибыть для согласования вопросов взаимодействия командующий конно-механизированной группой генерал И.А. Плиев и начальник штаба Вооружённых Сил на Дальнем Востоке генерал С.П. Иванов.
— Поинтересуйтесь, Александр Николаевич, — прощаясь с членом Военного совета генералом Тевченковым, сказал Родион Яковлевич, — сдаются ли воинские части противника на других фронтах?
От Тамсаг-Булака на востоке МНР, куда перебрался из Читы почти весь штаб Забайкальского фронта, до КП 17-й армии на ПО-2 чуть больше часа полёта. Внизу — порыжевшая под палящим солнцем скупая степь. Лишь кое-где пасутся табунки лошадей, белеют жилища монголов. Земля словно кнутом иссечена. Многочисленные колонны машин и танков оставили продольные длиннющие узкие колеи. Кое-где стоит неподвижно танк или автомашина видимо, вышли из строя во время бурного продвижения войск из районов сосредоточения. Бегут навстречу друг другу автоколонны.
Родион Яковлевич стал прикидывать в уме, на что обратить внимание командующего конно-механизированной группы советско-монгольских войск. Прежде всего — учитывать условия местности. Пока — степь, а впереди будут горы. Нельзя отставать, нужны мощные передовые отряды, нужна надёжная авиационная разведка. Письмо, которое прочитал генерал Тевченков, подсказывало: сначала нужно установить, не хочет ли гарнизон сдаться в плен без боя, не выбросил ли белый флаг? И только в случае сопротивления нанести бомбовый удар, а вслед за ним артиллерийский налет. Значит, нужно изменить тактику выдвижения артиллерии. Поскольку у противника нет авиации, можно иметь артиллерийские полки в первом эшелоне наступающих войск. Им не угрожает нападение с воздуха.
Мысленно Родион Яковлевич вёл разговор с генералами, которые ожидали его на командном пункте. Он знал их хорошо. Генерал Иванов молодой, ему только 38 лет. Высокий, статный. Во время Сталинградской битвы был начальником штаба 1-й танковой армии в звании полковника. В декабре сорок второго Иванов уже генерал — начальник штаба Юго-Западного фронта, затем начальник штаба Воронежского, Закавказского, 3-го Украинского фронтов. Опыт у молодого генерала богатый.
Такой же молодой и энергичный Исса Александрович Плиев — командующий конно-механизированной группой. Сын бедного крестьянина-осетина начал службу в Красной Армии в 1922 году рядовым в отряде особого назначения. Ветеран красной кавалерии. И не случайно его, прославленного командира кавалерийских соединений, Героя Советского Союза, назначили командующим советско-монгольской конно-механизированной группой войск.
Ещё в 1936 году по приглашению правительства Монгольской Народной Республики Исса Александрович был направлен в составе группы советских военных специалистов на должность инструктора штаба Объединённого военного училища Монгольской народно-революционной армии. За три года он овладел монгольским языком, узнал особенности театра военных действий, где теперь возглавляет мощную группу советских и монгольских войск.
В боях под Москвой, когда погиб легендарный генерал Доватор, его место занял Плиев и успешно командовал кавалерийским корпусом.
Родион Яковлевич вспомнил, как создавал у себя на 3-м Украинском фронте конно-механизированную группу в составе 4-го гвардейского кавалерийского и 4-го гвардейского механизированного корпусов с частями усиления. Командующим группой был назначен генерал-лейтенант Плиев.
Войска группы Плиева в первых числах апреля сорок четвёртого года в распутицу вышли в тыл противника и, развивая наступление по Черноморскому побережью и устью Днестровского лимана, первыми ворвались в Одессу — в родной город Родиона Яковлевича Малиновского. А затем, совершая рейд по тылам противника, конно-механизированная группа под командованием генерала Плиева обеспечила окружение и разгром частей 6-й немецко-фашистской армии. Малиновский писал представление о присвоении генералу Плиеву высокого звания Героя Советского Союза...
— Идём на посадку! — доложил лётчик.
— Вот и хорошо, — ответил маршал.

 

 

🔥 ГОЛОСА УМЕРШИХ

Непроглядная и сырая тайга, лесные завалы, топи, многокилометровые болота и поросшие кустарниками каменистые сопки изнурили эскадрон. В трясинных местах к ногам лошадей привязывали мешки, набитые сеном, чтобы лошади хоть как-то смогли преодолеть непроходимые участки. Животные осунулись, на боках выпирали ребра. Ослабевшие лошади падали на колени, словно выпрашивали отдых.
Вечером в узкой лесистой долине пробираться по нагромождению камней стало невозможно. Командир эскадрона принял решение — до рассвета отдохнуть. Требовалось привести всадников и коней в порядок и разведать маршрут. Многие кони — в травмах и ссадинах. Даже Звёздочка, привыкшая к лесу, расцарапала шею. Она стояла у замшелого валуна и, посматривая на Мирона, фыркала, била передней ногой, требовала воды. Но лошади покрылись потом, тяжело дышали, и поить их было рано.
Комары осатанело набрасывались на лошадей и на людей. Животных солдаты укрывали плащ-палатками, шинелями, попонами. Себе на голову набрасывали полотенца, прорезав для глаз узенькие щели. Едва закончили поить лошадей и дали им торбы с овсом, как привезли в больших термосах ужин.
После ужина майор Лунь вызвал к себе в палатку командира взвода Степу и рядовых Ефимова и Судакова.
— Садитесь, иначе затылками палатку со штырей сорвёте. Росточком бог не обидел. Видал, как Судаков садится на коня, — улыбнулся майор. — Словно на мотоцикл... Два метра или больше?
— Утром сто девяносто восемь, — ответил Антон Судаков на привычный вопрос, выставив свой угловатый кадык. — К вечеру чуток меньше.
Словно для смеха, лошадь у Судакова, по кличке Дылда, была самая маленькая в эскадроне, но сильная и хорошо шла по камням.
— И ты, Степа, садись, — сказал майор, обращаясь к лейтенанту, больше не вырастешь.
Лейтенант, фамилия которого действительно была Степа, сел на свободное место рядом с майором.
В разговоре с солдатами командир умел пошутить, многих называл по имени, но приказы отдавал требовательным тоном и коротко.
— Собирайтесь в пешую разведку, — приказал он. — Цель: определить возможность продвижения эскадрона по долине. В бой с противником не вступать. Доложить мне в пять ноль-ноль. Все. Идите!
Мирон спросил:
— А кто за моей Звёздочкой присмотрит?
Лейтенант незаметно толкнул локтем Мирона, а когда вышли из палатки, сказал:
— Ну что ты беспокоишься? Присмотрят. Готовься и через пять минут ко мне!
У Мирона не было часов. Он в уме считал до шестидесяти и зажимал палец. Пальцы уже в кулаке, а тут появилась Женя Лунь.
— Иду в разведку, присмотри за моей Звёздочкой, — попросил Мирон.
— Все сделаю. Хочешь, одолжу портянки сухие? Ноги натрешь в сырых-то... — Женя достала из противогазной сумки фланелевые портянки. Бери, а свои оставь, я их постираю...
— Чудная! Я и сам постираю, — ответил Мирон и услышал свою фамилию. Его звал лейтенант.
— Заснул? — спросил Степа. — Все проверил: оружие, обувь?
— Вот переобуться не успел, — признался добродушно Мирон. — Не догадался сырые снять...
— Даю одну минуту! — приказал лейтенант. — А вам что, Лунь?
— Да так, ничего, — ответила Женя. — Жду, пока переобуется Ефимов, возьму мокрые портянки.
— Что за опекунство?! — рассердился лейтенант.
Женя не стала пререкаться со Стёпой, но и не ушла, дождалась, пока Ефимов переобуется. В сухих фланелевых портянках ногам было приятно, и в душе Мирон по-братски благодарил Женю.
...Шли разведчики быстро и почти беззвучно. Ориентиром был журчащий ручей, местами падающий с камней. Впереди пробирался лейтенант, за ним Мирон, а последним — длинный Антон. В темноте одинокий куст казался Мирону танком, а пень — часовым. Под ногами сплошные камни. Ручей петлял и местами разливался в небольшие омутки, преграждавшие путь разведчикам. На обход омутков тратилось время, которого и без того не хватало.
Вдруг кто-то фыркнул, как лошадь. Кусты зашевелились, вода булькнула, и опять тишина. Антон, наткнувшийся сзади на Мирона, чертыхнулся и, переводя дыхание, высказал своё предположение:
— Олени... Их тут много.
— Вперёд! — шепнул лейтенант, словно его совершенно не интересовало, кто шарахнулся через ручей.
Где-то далеко громыхали орудия. Сколько километров прошли, разведчики определить не могли. Ручей петлял, но через три часа темнота растворилась. Сопки и деревья словно провалились. Над поросшей высокой травой равниной стелился густой волнистый туман. Вдали видны крыши больших приземистых домов. Они казались лодками на белых волнах, перевёрнутыми днищами вверх.
— Это казармы, — высказал предположение лейтенант Степа. — Рядовой Ефимов, притаись и продолжай наблюдение. Задача: определить численность гарнизона. — Лейтенант снял с руки часы. — Примерно в шесть часов они проснутся, и не трудно будет определить, сколько их. Ровно в семь прекращай наблюдение и возвращайся. Бери часы. А ты, Судаков, со мной.
— А вдруг это не казармы, тогда что делать? — спросил Мирон.
— Выяснить! — приказал Степа. — Главное, установить, сколько там людей? У меня время истекает, не отставай, Судаков.
— Да уж постараемся, товарищ лейтенант, — флегматично ответил Судаков. — Дорога теперь знакома.
Оставшись один, Мирон, пригнувшись, пошёл вперёд. Решил подойти к домам поближе. Росистая трава и гигантские лопухи до пояса. Сразу же промок насквозь. Продвинулся ненамного и вышел к забору из колючей проволоки с подвешенными сигнальными устройствами из кусков рельсов, пустых жестяных банок и листов жести. Выбрав куст, Мирон притаился там, навёл бинокль на длинные дома, похожие на бараки. Отчётливо были видны три небольших дома, из которых то и дело выходили люди в белых халатах.
«Госпиталь», — заключил Мирон.
Когда развеялся туман, в бинокль стали хорошо просматриваться все строения. До них километра два. А в нескольких шагах от Мирона — большие свежевырытые ямы и кучи земли возле них. Вдруг из одной ямы высунулась рука, потом показалась голова с растрёпанными женскими волосами. Вскоре голова исчезла, а рука шевелила пальцами, что-то хватала. Опять на мгновение появилась голова. Мирон догадался: человек пытается выбраться из ямы. Мирон руками разгрёб землю, прополз под колючей проволокой, приблизился к куче глины. В нос ударил резкий трупный запах. Опять высунулась голова. Руки судорожно вцепились в глину. Глаза смотрели на Мирона. У него похолодело в груди.
Мирон навёл бинокль на городок: не следят ли за ним? Подполз ближе. Женщина затрясла головой и выставила вперёд руку с растопыренными пальцами:
— Нет! Нет! Нельзя сюда! — еле выговорила она по-русски срывающимся голосом. — Здесь смерть! Мирон с трудом пришёл в себя.
— Не бойтесь... — прошептал он. — Только тихо! Не бойтесь...
— Сынок... Василёк... Ты пришёл за мной. Я умираю, не приближайся... Уходи... Тут смерть...
Женщина вздрогнула, глаза ещё больше округлились, рот раскрылся. С приглушенным стоном она сползла вниз...
Мирон заглянул в яму и ужаснулся. Там были трупы, много трупов. В углу со склонёнными головами — дети. Никто не подавал признаков жизни. Среди синюшных скелетоподобных тел он уже не смог отыскать глазами ту, которая назвала его Васильком.
Задыхаясь от смрада, Мирон шарахнулся к изгороди. Потом вскочил и побежал по камням в ту сторону, где был его эскадрон. В глазах потемнело, и он упал.
Очнулся от прикосновения чьей-то руки. Он раскрыл глаза, увидел склонившуюся над ним Женю.
— Ты что дрыхнешь на камнях? — удивлённо спросила она. — Чего моргаешь, как филин? Очнись!
— Упал, вот и лежу. А где все? — Мирон вскочил. — Надо срочно спасать людей... Ты уже знаешь? Там — в яме...
— Меня за тобой послали. Срочно уходим. А больше я ничего не знаю... — сказала Женя и ловко прыгнула в седло. — Не видишь, Звёздочку привела. Она соскучилась по тебе... Без повода бежала за мной. Поднимайся, тебя ждут...
Женя пустила коня в галоп. Мирон догнал её возле крутой сопки, где хозяйственники эскадрона укрепляли на конях вьюки. Обняв голову лошади, Женя смеялась:
— Ну и разведчик...
Ефимов подъехал к старшине и сбивчиво, волнуясь, доложил о том, что видел вблизи домов, похожих на бараки.
— Давай скорее к майору! Догони и доложи...
Конь под Женей вздыбился и рванулся вперёд, вытянув шею. Мирон едва успевал за всадницей. В ушах свистел ветер и, казалось, доносил голос женщины: «Сынок... Василек... Уходи... Тут смерть...»
В то предрассветное туманное утро, когда Мирон, находясь в разведке, обнаружил ямы с трупами, японский генерал-лейтенант медицинской службы Исии, руководитель специальных, тщательно засекреченных бактериологических формирований, ещё находился в филиале отряда «731». Он задержался не случайно. Здесь по его «научной» методике проверялась возможность выживания женщин и детей, заражённых холерой, чумой, газовой гангреной. При активном лечении и без лечения. В филиале испытывались на людях не только бактериологическое оружие, но и удушливые газы, различные сильные яды. Генерал имел приказ: замести следы злостных преступлений. В связи с подходом Советской Армии надо было срочно ликвидировать все пункты, где бактерии испытывались на людях и животных. Лошадей, быков, собак, птиц и даже пресмыкающихся заразили и выпустили на волю...
Приказ уже отдан. Однако в маньчжурском филиале, самом удалённом от жилых районов, надёжно запрятанном и прикрытом с севера непроходимыми болотами и тайгой, генерал Исии решил побывать сам. Там сосредоточены документы многолетних испытаний. Нужно вывезти их в Японию. «Научные труды» ещё пригодятся. И в том же филиале оказалось отделение выживания заражённых людей. Лечила больных врач Котина. Она знает слишком много, и генерал должен убедиться, что она мертва...
В филиале не было ни радио, ни телефона. Так было нужно японскому командованию. Генерал отдал распоряжение уничтожить всех подопытных людей, в первую очередь — русского врача, забрал ценные для него бумаги, сел в единственный имевшийся в филиале грузовик, поскольку его машина сломалась, и уехал в Харбин. Он пообещал выслать специальный транспорт с охраной за персоналом и «ценным» грузом. Исии уехал в ту самую минуту, когда Мирон подползал под проволочным заграждением. В суматохе японцы не слышали звуков сигнала, доносившихся с северной стороны забора.
В то время ни Мирон, ни командир отдельного разведэскадрона майор Лунь не знали, что напали на японскую лабораторию смерти. Командование эскадроном было единого мнения: в домах барачного типа за проволочными заграждениями располагается лагерь узников. Об этом свидетельствовали ямы, наполненные трупами людей. Майор Лунь принял решение: немедленно атаковать гарнизон, уничтожить охрану и спасти узников. Доложив о принятом решении в штаб армии по радио, командир эскадрона получил ответ: «Действуй!»
Сосредоточив весь эскадрон за сопкой, майор вместе с командирами подразделений выехал ближе к объекту атаки. Нужно указать командирам, с какого рубежа и в каком направлении атаковать, согласовать действия по времени. Часа через два офицеры возвратились. Командир эскадрона приказал построиться без коней.
— Слушайте боевой приказ, — сказал майор перед строем. — Через тридцать минут атаковать гарнизон численностью до ста вражеских солдат. Предположительно мы обнаружили японский лагерь узников. Он охраняется сторожевыми постами. Гарнизон за колючей проволокой в три и четыре ряда. Наша задача...
Командир поставил каждому подразделению боевую задачу.
Взводу лейтенанта Степы было поручено сделать проход в проволочном заграждении и ударить неожиданно с фланга.
— Враг может попытаться скрыться в труднопроходимом лесу. А поэтому группе автоматчиков с одним пулемётом быть там, где Ефимов вёл наблюдение, — приказал майор. — Старшим назначаю Ефимова. Майор назвал фамилии пяти солдат и вызвал Мирона из строя.
— Галопом туда, где ты видел ямы. Ни один японский солдат не должен скрыться в лесу.
— Есть! — ответил Мирон.
— По коням! — приказал командир эскадрона.
К Мирону подъехали пять кавалеристов, выделенные в его подчинение.
Мирон, хотя и робел командовать солдатами старше его по возрасту — а у одного из них на выгоревшей гимнастёрке был орден Отечественной войны второй степени, — решил подражать лейтенанту Степе:
— Проверить снаряжение! И доложить!
Все солдаты послушно соскочили с коней, потрогали руками подпруги, осмотрели седла и оружие. Каждый доложил: все в порядке.
— По коням! За мной — марш! — Он произнёс слово «марш», как Степа: «ар-р-р-ш!»
Меньше чем за час конная группа Ефимова прибыла на место. Лошадей оставили за кустами под охраной одного из кавалеристов. Осторожно приблизились к изгороди. Большой луг, заросший травой, был безлюден.
— Вон там, где желтеют кучи глины, ямы, а в них мертвые люди... сказал Мирон. — Одна женщина была ещё живая.
— Да мы им, гадюкам! Только из травы ничего не видно, — сказал солдат с орденом. — Как стрелять из ручного пулемёта? Пулемётчикам нужен видимый сектор обстрела.
— Пулемётчикам забраться на дерево! — приказал Мирон.
— Во! Видал? — торжествовал Судаков, и его кадык заходил вверх-вниз, вверх-вниз. Судаков смеялся беззвучно. — Вот тебе и позиция. Поторапливайся, Мальцев. И сапоги сними, легче на дерево забираться...
Автоматчикам Мирон приказал притаиться возле столбов изгороди. Если потребуется, они могут стрелять из-за них. Сам тоже забрался на дерево. В бинокль хорошо просматривалась даль, и он заметил идущие по дороге к домам три японских грузовика с солдатами. «Если бы чуть раньше начать атаку...» — подумал Мирон.
Автомашины остановились у ворот. Из первой вышел офицер и направился к ближнему дому. Едва офицер скрылся, как из-за небольшой высоты выскочил конный взвод Степы. Послышалось «ура!», и, словно бурный поток сквозь взорванную плотину, всадники эскадрона с обнажёнными клинками устремились вперёд. Слышались торопливые автоматные очереди, взрывы гранат, крики людей. Кавалеристы вихрем ворвались на территорию гарнизона, и один барак задымил. Мирон отчётливо видел блеск клинков, вздыбленных коней и панически убегающих японцев в белых халатах. Окутался дымом ещё один барак, и стрельба стала затихать. Лишь изредка раздавались одиночные выстрелы и взрывы гранат.
Мирон спустился с дерева, подозвал Антона Судакова.
— Как ты думаешь, сможем мы сделать проход?
— Почему не сможем, — ответил Антон. — Выберу сук покрепче, привяжу к седлу, потом зацеплю проволоку, и рванём с Дылдой... Проволоку, может, не разорвём, но с гвоздей стянем. Вот и проход будет.
— Давай, Судаков, начинай! — приказал Мирон.
— Ничего из этого не получится! — подскочил Мальцев и напустился на Судакова. — Вот ты зацепишь крючком за проволоку, лошадь рванёт, а конец этой колючки твоей Дылде по крупу или тебе по глазам...
— Короче, Мальцев, что вы предлагаете? — оборвал его Мирон. — Время дорого.
— Мудрить не надо. Провод не под током — значит, переломить можно, стал советовать бывалый солдат-фронтовик. — Бери руками и ломай. Туда-сюда, туда-сюда. Лучше, если руки в рукавицах. Хорошо бы специальные ножницы. Бывало, на спину ляжешь и длинными ножницами — чик-чик!
— Все ясно, — сказал Мирон. — К заграждению! Будем ломать, как советует Мальцев. Сделаем пролом и лошадей проведём...
— Смотри, командир, бежит кто-то! — приглушённо доложил Мальцев.
— Всем притаиться! — приказал Мирон, поймав в объективы бинокля бегущего.
Присмотрелся, убедился: удирает, прижимаясь к траве, какой-то человек в штатском. В руках маленький чемодан или портфель. Оружия не видно. В сером пиджаке, на голове шляпа. Вот он остановился, огляделся, потом шарахнулся в сторону от свежих куч земли.
Мирон решил взять беглеца в плен.
— Мальцев! Держите его на прицеле. Судаков, за мной!
Разгребая руками мшистый грунт, Мирон, распластавшись, проползал под нижним рядом проволоки, увлекая за собой Антона.
— Возьмём живым... — сказал он, тяжело дыша. — Подозрительный тип.
— Давай, давай, — подбадривал Судаков; подсовывая карабин под низко натянутую проволоку и приподнимая её, он помогал продвигаться своему товарищу. То и дело разноголосыми набатами срабатывала примитивная сигнализация.
Наконец-то можно подняться. Беглец бросился к кустам. Длинноногий Антон перегнал Мирона и быстро настиг японца. Он сбил его прикладом с ног, и они оба исчезли в высокой траве. Когда подбежал Мирон Судаков, заломив японцу руки за спину, сидел на нем верхом.
— А где чемодан? У него что-то было в руках.
— Бросил, гад, как почуял смерть, — ответил Антон, задыхаясь в злобе. — А ну, найди чемодан!
— Коросё, коросё... — заладил японец, не зная другого русского слова. — Коросё.
Не выпуская японца из цепких рук, Судаков поднялся и поставил задержанного на ноги.
— Что в чемодане? — спросил он. — Чего трясёшься?..
Мирон собирался сбить замки на чемодане, но японец страшно завизжал, выпучив глаза, словно его били.
— Что он? — удивился Мирон и легонько стукнул тупой стороной сабли по замкам.
Японец стал вырываться. Он со страхом в глазах смотрел на руки Мирона, что-то говорил по-своему, и по его тревожному виду можно было догадаться, что он не хочет, чтобы вскрывали чемодан.
— Освободи ему руки, — приказал Ефимов. — Он показывает глазами на свои карманы, ключ, что ли, предлагает.
Мирон был прав. Японец извлёк из кармана ключ.
— Гляди-ка, вежливый, — сказал Судаков. — А ну, чего награбил!
В чемодане были какие-то бумаги и обёрнутые ватой стеклянные ампулы, которых было очень много.
— Все понятно... — вздохнул Мирон. — Не иначе как врач. Интересно, не этими ли ампулами лечил он тех женщин, которые выброшены в ямы. Давай подведём его к ямам...
Сначала японец, подталкиваемый Судаковым, шёл. А когда до ям оставалось несколько метров, он присел, поднял руки и что-то выкрикивал по-своему. Судаков схватил японца за ворот и потащил к яме. Заглянув в неё, Антон отпрянул, испуганно посмотрел на Мирона.
— Там полно трупов...
— Я знаю. Покажи ему, — сказал Мирон. — Он не случайно пытался удрать.
Японец страшно визжал, упирался ногами, вырывался. Но Антон швырнул его к самому краю ямы. Японец скорчился и отполз на четвереньках, как паук.
Разгорячённая лошадь под Иваном Зайцевым всхрапывала и вскидывала головой, не хотела идти в общем строю. Может быть, она улавливала волнение молодого всадника и выражала беспокойство. Иван никогда не ходил в атаку на врага. В его воображении конница, как в кинофильме «Чапаев», должна неожиданно вырваться из укрытия в тот критический момент боя, когда пехота едва сдерживает натиск противника. А здесь какая-то неясность. Боя нет, впереди невысокая сопка, поросшая кустарником, тишина. А если с той сопки застрочит вражеский пулемёт? По спине пробежал холодок. Но сопка молчала. Только слышались топот да фырканье лошадей. Эскадрон втянулся в редкий кустарник. Впереди какие-то дома. Остановка. Майор подозвал к себе заместителя по политической части. Что-то говорит ему и указывает рукой в сторону домов. Ивану Зайцеву не слышно, о чем говорит майор, но он догадывается: офицеры решают, как атаковать противника.
Зайцев все ещё не верит, что будет настоящий бой. Ему кажется, что никакого противника впереди нет. А если в домах есть японцы, то посмеют ли оказать сопротивление вооружённым советским бойцам боевого эскадрона? Все будет как на занятиях на учебном поле: ворвутся в населённый пункт и конец «бою». Он не разобрал издали, какая последовала команда, но все разом выхватили из ножен шашки. Иван тоже вытащил и положил клинок на плечо тупой стороной. Левой рукой потуже затянул ремень каски.
— Рысью ар-р-р-ш! — протяжно подал команду майор, и весь эскадрон стал вытягиваться вслед за командиром. Впереди полыхнуло знамя.
Взвод лейтенанта Степы свернул влево, а эскадрон перешёл на галоп и стал растекаться во все стороны веером. Зайцев, как все, поднял над головой шашку, подался вперёд, отпустив повод. Справа и слева видны напряженно вытянутые лошадиные головы с раздутыми ноздрями. Какой-то конь легко обошёл его, и в лицо полетели ошметья мха и сырые комья земли.
Ударили эскадронные пулемёты. Впереди суматоха. Из машин выскакивают японские солдаты. Вот уже недалеко до почерневших от времени деревянных домов. Всадник, обогнавший Зайцева, неожиданно перелетел через голову лошади, слева показались задранные кверху копыта: конь упал вместе со всадником. Из-за грузовика выскочил коротконогий японец и, выставив вперёд винтовку, выстрелил, не целясь.
Иван видел, как японца сбил широкой грудью конь Жени Лунь. Второго японца, который выстрелил в Ивана, она рубанула шашкой по плечу. Но почему в груди словно что-то застряло, дышать трудно и глаза заслонило красное полотнище знамени?.. Иван хочет смахнуть с лица мягкий шёлк, но полотнище все скользит и скользит по глазам, не кончается... И ничего не видно. Все красное и горячее, не хватает воздуха... Иван натягивает повод, чтобы остановить коня, но конь несёт его все дальше и дальше, где совсем нечем дышать.
Очнулся Зайцев на носилках. Не мог вспомнить, что произошло с ним. Куда несут его солдаты? Хочет спросить, но не может набрать в лёгкие воздух: сил нет. Наконец догадался — ранен...
— Живой, товарищ капитан, — сказал солдат. — Мы принесли его к вам. Пулевое ранение в грудь.
— Заносите в палату, — ответил врач. — Осторожно!
Только теперь Иван почувствовал давящую боль в груди.
Мирон узнал убитую серую лошадь Ивана Зайцева. С неё ещё не сняли залитое кровью седло. Из простреленной перемётной сумки выпал, перетянутый шпагатом свёрток. Мирон подъехал и, не слезая с коня, поднял свёрток. Он на ощупь определил, что белым лоскутком обернут тот самый женьшень, который нашёл Зайцев в лесу.
Разыскивая своего командира лейтенанта Степу, Мирон увидал палатку эскадронного медицинского пункта. Ефимов, приблизившись к палатке, соскочил с лошади и несмело заглянул в неё. Иван, бледный, лежал на носилках. Он часто дышал и не открывал глаза. Его грудь была забинтована. Через толстый слой ваты и бинта сочилась кровь. Врач и два санитара были заняты другим раненым, лежавшем в углу.
— Очень больно? — тихо спросил Мирон.
Иван открыл глаза, пошевелил бледными губами, но слов не было слышно.
— Вот твой женьшень. Куда тебе положить его? Ты говорил, он от всего лечит.
Губы Ивана порозовели, в глазах блеснул слабый огонёк, и он прошептал:
— Спасибо, друг...
Он зажал в руке свёрток, пытаясь подсунуть его под бок.
— Выздоравливай, Зайцев, — пожелал Мирон. — А если не увидимся, пиши мне. Адрес знаешь, на разъезд Безымянный пиши.
— Напишу, — прошептал Иван. — Прощай...
— Это ещё что за гость? — услышал Мирон строгий голос врача. Подежурь у дороги, машина должна подойти за ранеными. Сделай одолжение, Ефимов, — попросил врач. — Видишь, как я занят. Направь машину сюда.
— Есть, товарищ капитан медицинской службы! — ответил Мирон.
Военный врач как-то удивлённо вдруг посмотрел на Ефимова и спросил:
— А как, собственно говоря, вы, голубчик, оказались на запретной территории?
— Искал своего друга, — простодушно ответил Мирон. — Кто-то сказал, что он погиб...
— Так вот, рядовой Ефимов, немедленно отправляйтесь в эскадрон. Машина, как я слышу, уже пришла. Вашего друга мы отправим без вас. — Врач снял очки и, протирая полой халата стекла, предупредил Мирона: — На то место, где был бой, не смейте ходить, там был изолятор опасно больных.
Тем временем в палатку заглянул лейтенант Степа.
— Не совсем так, доктор, — сказал он, — здесь размещалась лаборатория, где изготовлялись и испытывались на людях смертоносные бактерии. А вас, Ефимов, я разыскиваю больше часа! За самовольный уход из расположения части я всыплю вам на всю катушку! — Степа подошёл к Зайцеву. — Крепись, гвардеец, ещё немного, и ты будешь в госпитале... Санитарный автобус ждёт...
Мирон ещё раз посмотрел на Зайцева, глазами попрощался с ним и вышел из палатки. Ловко бросив себя в седло, он пришпорил Звёздочку, пустил её галопом.

 

 

🔥 КАПИТУЛЯЦИЯ

Успешно продвигаясь вперёд по Маньчжурской равнине, войска Забайкальского фронта под командованием Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского овладели городом Лубэй и перерезали основные коммуникации противника.
После гигантского броска через Хинганский хребет танкисты гвардейской танковой армии генерала Кравченко ушли далеко от баз снабжения. Усложнилось обеспечение войск горючим. Автоцистерны не могли продвигаться по раскисшим дорогам. На помощь пришла транспортная авиация. Несмотря на дождь и туман, самолёты доставляли танковой армии горючее и боеприпасы. Танки с десантами устремились на Шэньян и Чанчунь. В результате мощных ударов трех советских фронтов японское командование потеряло управление войсками. Оно бросало в сражение разрозненные части, но остановить продвижение советских войск не могли уже никакие контратаки японцев.
На отдельных направлениях мотоциклетные подразделения, танковые, кавалерийские и десантные части советских войск вырывались далеко вперёд, внезапно захватывали населённые пункты, мосты, переправы, важные военные и промышленные объекты и надёжно удерживали их до подхода главных сил.
Смело и решительно действовала конно-механизированная группа генерала И.А. Плиева. Продвигаясь от границы МНР в сторону Пекина, её войска отсекали группировку противника, расположенную на юге Китая, не позволяли ей оказывать помощь Квантунской армии. Советские и монгольские конники, разгромив войска во Внутренней Монголии, действовавшие под командованием японского ставленника князя Дэвана, наступали в направлении к городу Чжанцзякоу. Появление советских и монгольских кавалеристов вместе с танкистами наводило панический страх на японские гарнизоны. В стремительных атаках бесстрашие и высокое боевое мастерство показывали и советские, и монгольские воины.
Однако длительные переходы, изнурительная жара, затем дожди и слякоть оказывали весьма пагубное воздействие на все рода войск. Даже кавалерия снизила темпы продвижения. Боевые части растянулись. Отстали не только тыловые части и подразделения с запасами боеприпасов, горючего, продовольствия, но и артиллерия. На отдельных направлениях пехоте приходилось действовать без огневой поддержки.
Немало хлопот пехотинцам доставляли замаскированные японские пулеметчики, которых буквально замуровали наглухо в прочных бетонных колпаках. Некоторые из них были прикованы цепями. Обречённые на гибель, обманутые, они не знали о ходе военных событий и не выполняли требования советских воинов прекратить огонь и сдаться в плен. Уничтожить их могли только артиллеристы, но пушки и гаубицы застряли в пути.
Особенно много было замурованных пулемётчиков и притаившихся солдат-смертников в районе Муданьцзяна — крупного административного центра Маньчжурии, явившегося одновременно мощным узлом сопротивления. Здесь японцы пытались задержать войска Маршала Советского Союза К.А. Мерецкова, сорвать их наступление на Харбинском направлении. Но Мерецков приказал воздушной армии генерала И.М. Соколова наносить мощные бомбовые удары по укреплениям противника, а главные силы фронта 12 августа направил в обход муданьцзянского узла обороны с юга. Войска 1-го Дальневосточного фронта устремились навстречу войскам Забайкальского фронта. Вражеская группировка войск охватывалась со всех сторон.
Японская военщина вымещала свою злобу за неудачи в боях на советских военнопленных.

 

1 | 2 | 3 | 4


  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(1 голос, в среднем: 5 из 5)

Материалы на тему